СОДЕРЖАНИЕ:

-1000 ОТОБРАЖЕНИЙ МЕНЯ (Глазнев Андрей Анатольевич) -БАРТЕР (Муляр Юрий) -БОГ (Муляр Юрий) -БОЛЬНАЯ ЧАЙКА (Рудич Павел Клиникович) -БРАТ ВСТАНЬ! (Муляр Юрий) -В ЗАЩИТУ ФЭНТЕЗИ (Репета Виталий) -ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ (Варский Александр Николаевич) -ВОСКРЕСЕНЬЕ (Филиппов Алексей) -ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО (Пасика Кристина) -ДРЕВНЯЯ КРОВЬ (Ткач Сергей feat Муляр Юрий) -ДРУГАЯ ЖИЗНЬ (Бардонов Александр Иванович) -ЗОНА (Филиппов Алексей) -КОЛОНИЗАЦИЯ (Пащенко Александр) -КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА (Цуркан Валерий) -ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ (Муляр Юрий) -ПАСТЫРЬ (Павлюк Олег) -ПОКОРИТЕЛЬ ПЛАНЕТ (Ратман Макс) -ПОПОЛАМ (Муляр Юрий) -ПОСЛЕДНИЙ ЗЛЮКА (Лысенко Сергей Сергеевич) -ПРИШЕСТВИЕ (Поляков Игорь) -РАГУ ИЗ КРОЛИКА (Карпов Леонид Евгеньевич) -РЕБЕНОК ПАНТАГРЮЭЛЯ (Мальгин Сергей Романович) -РОБИНЗОН КЛЮЕВ (Варакин Александр) -СКВОЗЬ ДОЖДЬ (Павлюк Олег) -СЛУЧАЙ В ПРИДОРОЖНОМ ЗАВЕДЕНИИ (Рыскин Александр) -СПАСИБО СОСЕД (Тишанская Марина Антоновна) -СУНДУК (Пащенко Александр) -ТАК УЖ СЛУЧИЛОСЬ (Муляр Юрий) -ТАМ НА ЮГО ВОСТОКЕ (Гелприн Майк) -У РАЗБИТОГО КОРЫТА (Дьяков Сергей Александрович) -УМНОЕ ЖЕЛЕЗО ВЕН ДИПА (Муляр Юрий) -ЧАРАНА (Щерба Наталья)

МИРОВЫЕ ШЕДЕВРЫ КОРОТКОЙ ФАНТАСТИКИ

К моему великому сожалению, пока невозможно делать гиперссылку к каждому конкретному произведению в рубрике "НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ"

   СОДЕРЖАНИЕ:
  1. Роберт Шекли "Похмелье"
  2. Pоберт Шекли "Запах мысли"
  3. Роберт Шекли "Битва"
  4. Роберт Силверберг "Торговцы болью"
  5. Роберт Силверберг "Слабак"
  6. Фриц Лейбер "Ночь, когда он заплакал"
  7. Рей Бредбери "Подмена"
  8. Cтивен Кинг "Сражение"
  9. Рэй Бредбери "Лихорадка"
  10. Джордж Генри Смит "Сыграть в ящик"
  11. Роберт Шекли "Абсолютное оружие" 
  12. Дэнни Плакта "Оживили..."

ПОХМЕЛЬЕ (Роберт ШЕКЛИ)

   
Пирсон медленно и неохотно приходил в себя. Он лежал на спине, крепко зажмурившись, и старался оттянуть неизбежное пробуждение. Но сознание вернулось, и он тут же обрел способность чувствовать. Глаза пронзили тонкие иголочки боли, и в затылке что-то забухало, как огромное сердце. Все суставы горели огнем, а внутренности так и выворачивало на изнанку. Пирсен уныло констатировал, что похмелье, которое его скрутило, несомненно, было королем и повелителем всех похмелий.
      Он недурно разбирался в таких вещах. В свое время изведал чуть ли не все разновидности: его мутило от спиртного, снедала тоска после минискаретте, терзала утроенная боль в суставах после склити. Но то, что он испытывал сейчас, включало в себя все эти прелести в усиленном виде и было сдобрено к тому же чувством отрешенности, знакомым любителям героина.
Что же такое он пил вчера? И где? Пирсен попытался вспомнить, но минувший вечер был не отличим от множества других подобных вечеров. Что ж, придется, как обычно, восстанавливать все по кусочкам.
Но прежде нужно взять себя в руки и сделать то, что полагается. Открыть глаза, встать с постели и мужественно добраться до аптечки. Там на средней полке лежит гипосульфит дихлорала, который поможет ему очухаться.
Пирсен открыл глаза и начал слезать с кровати. Тут вдруг он понял, что лежит не на кровати. Вокруг была высокая трава, над ним сверкало ослепительно светлое небо, и в воздухе пахло прелой листвой.
Пирсен со стоном закрыл глаза. Только этого ему не хватало. Здорово же, видно, нагрузился он вчера. Даже до дому не дошел. А возвращался, должно быть, через Центральный парк. Похоже что придется взять такси и уж как-нибудь доскрипеть, пока его не доставят на квартиру.
Сделав мощное усилие, Пирсен открыл глаза и поднялся. Он стоял в высокой траве. Вокруг насколько глаз хватало высились исполинские деревья с оранжевыми стволами, оплетенные зелеными и пурпурными лианами, иные из которых в поперечнике были не тоньше
человеческого туловища. Под деревьями буйно разрослись, образуя непроходимую чащобу, папоротники, кустарник, ядовитые зеленые орхидеи, ползучие черные стебли и множество неведомых растений зловещего вида и цвета. В зарослях попискивала и стрекотала разная мелкая живность, а издали доносился грозный рык какого-то большого зверя.
- Нет, это не Центральный парк, - смекнул Пирсен.
Он огляделся, прикрыв глаза от нестерпимого блеска солнечного неба.
- Пожалуй я даже не на Земле, - добавил он.
Пирсен был удивлен и восхищен собственным хладнокровием. Неторопливо опустившись на траву, он попытался оценить обстановку.
Итак, его имя Уолтер Хилл Пирсен. Возраст - 32 года, место жительства - город Нью-Йорк. Он полномочный избиратель, нигде не работает, ибо в этом нет необходимости, и сравнительно недурно обеспечен. Накануне вечером в четверть восьмого он вышел из дому, собираясь повеселиться. Это намерение он, несомненно, осуществил.
Да, повеселился он как следует. А вот когда, в какой момент он впал в беспамятство, этого он, хоть убей, не помнил. Но очнулся он почему-то не дома в постели и даже не в Центральном парке, а в густых зловонных джунглях. Мало того, он был убежден, что находится не на Земле.
Пожалуй, все именно так. Пирсен обвел взглядом огромные оранжевые деревья, увитые зелеными и пурпурными лианами и залитые ослепительно белым потоком света. Истина постепенно вырисовывалась в его затуманенном мозгу. Вскрикнув от ужаса, он закрыл лицо руками и потерял сознание.
Когда он очнулся вторично, он чувствовал себя гораздо лучше, только во рту остался неприятный вкус да голова соображала туго. Пирсен тут же окончательно решил прекратить все пьянки; хватит - ему и так уже мерещатся оранжевые деревья и пурпурные лианы.
Полностью протрезвившийся, он открыл глаза и снова увидел все те же странные джунгли.
- Ну! - крикнул он. - Что за чертовщина?
Немедленного ответа не последовало. Потом за деревьями вовсю загомонили невидимые обитатели джунглей и постепенно стихли.
Пирсон неуверенно встал и прислонился к дереву. Он как-то сразу выдохся, даже удивляться не было сил. Значит, он в джунглях. Ладно. А зачем он здесь?
- Совершенно непонятно. Должно быть, накануне вечером случилось нечто необыкновенное. Но что? Пирсен старательно стал вспоминать.
Из дома он вышел в четверть восьмого и направился...
Вдруг он резко обернулся. Кто-то тихонько двигался через подлесок, приближаясь к нему. Пирсен замер. Сердце гулко стучало у него в груди. Неведомое существо подкрадывалось
все ближе, сопя и чуть слышно постанывая. Но вот кусты раздвинулись, и Пирсен увидел его.
Это было черное с синим отливом животное, очертаниями похожее на торпеду или акулу. Его обтекаемое туловище имело около десяти футов в длину и передвигалось на четырех рядах коротких толстых ножек. Ни глаз, ни ушей на голове у него не было, только длинные усики колыхались над покатым лбом. Существо разинуло широкую пасть, где рядами торчали желтые зубы. Негромко подвывая, оно направлялось к Пирсону. И хотя тому никогда и не снилось, что на свете могут быть такие твари, он не стал раздумывать, не померещилась ли она ему. Повернувшись, Пирсен бросился в подлесок. Минут пятнадцать он мчался во весь дух и только вконец запыхавшись, остановился. Черно-синяя тварь стонала где-то далеко позади, пробираясь в след за ним. Пирсен двинулся дальше, теперь уже шагом. Судя по стонам тварюга не отличалась проворством. Бежать было совсем не обязательно. Но что произойдет, когда он остановится? Что она там замышляет? Умеет ли она взбираться на деревья? Пирсен решил пока не думать о таких вещах. Прежде всего было необходимо вспомнить главное: как он попал сюда? Что с ним произошло накануне вечером?
Он стал припоминать. Прошвырнуться он вышел в четверть восьмого. Было пасмурно, слегка моросил реденький дождик, разумеется нисколько не тревоживший нью-йоркцев, которые очень любили гулять в такую погоду и специально заказали ее на вечер городскому климатологу.
Пирсен продефилировал по Пятой авеню, разглядывая витрины и отмечая про себя дни бесплатных распродаж. Так, так, значит, в универсальном магазине Бэмлера бесплатная распродажа состоится в ближайшую среду, с шести и до девяти пополудни. Обязательно надо взять у своего олдермена специальный пропуск. Вставать и с пропуском придется спозаранку, а потом торчать в очереди для пользующихся льготами. Но все же это лучше, чем выкладывать наличные.
За полчаса он нагулял приятный аппетит. Поблизости было несколько хороших коммерческих ресторанов, но вспомнив, что он, кажется, не при деньгах, Пирсен свернул на Пятьдесят четвертую к бесплатному ресторану Котрея. У входа он предъявил карточку избирателя и специальный пропуск, подписанный третьим секретарем-заместителем Котрея. Пирсена впустили. Он заказал себе на обед простое филе миньон, которое запивал слабым красным вином, ибо более крепких напитков тут не подавали. Официант принес ему вечернюю газету. Пирсен изучил перечень бесплатных развлечений, но не обнаружил ничего подходящего.
Когда он выходил из зала к нему поспешно подошел управляющий рестораном.
- Прошу прощения, сэр, - сказал он. - Вы остались довольны, сэр?
- Обслуживают у вас медленно, - ответил Пирсен. - филе было съедобное, но не лучшего качества. Вино - так себе.
- Да, сэр... благодарю вас, сэр,..., примите наши извинения, сэр, - говорил управляющий, торопливо записывая в свой блокнотик замечания Пирсена. - Мы учтем ваши пожелания, сэр. Вас угощал обедом достопочтенный Блейк Котрей, старший советник по водоснабжению Нью-Йорка. Мистер Котрей вновь выдвигает свою кандидатуру на выборах двадцать второго ноября. Столбец Джей-три в вашей кабине для голосования. Мы смиреннейше рассчитываем на ваш голос, сэр.
- Там видно будет, - ответил Пирсен и вышел из ресторана.
На улице он взял пачку сигарет из автомата, который услаждал прохожих музыкой и снабжал их сигаретами в качестве памятного подарка от Элмера Бейна, мелкого политического деятеля из Бруклина. Выйдя на Пятую авеню, он возобновил свою неторопливую прогулку, по пути раздумывая, есть ли смысл голосовать за Котрея. Как все полномочные граждане, Пирсен высоко ценил свой голос и одарял им какого- либо кандидата только по зрелом размышлении. Прежде чем проголосовать "за" или "против", он, подобно каждому избирателю, тщательнейшим образом взвешивал достоинства и недостатки того или иного кандидата.
К достоинствам Котрея относилось то, что он уже около года содержал весьма приличный ресторан. Но что он сделал кроме этого? Где обещанный им бесплатный развлекательный центр, где джазовые концерты? Ограниченность общественных фондов - всего лишь пустая отговорка. Не будет ли щедрее новый кандидат? Или переизбрать еще разок Котрея? В таких делах рубить сплеча не следует. Тут надо очень даже подумать, и, конечно, не сейчас, а в более подходящее время. Ночи созданы для наслаждений, кутежей, веселья.
Чем же заняться сегодня? Он пересмотрел почти все бесплатные представления. Спорт мало его интересует. Кое-где устраиваются вечеринки, но там едва ли будет весело. В общедоступном доме мэра можно выбрать какую-нибудь сговорчивую девицу, однако Пирсена в последнее время к ним не тянет. Самый верный способ избавиться от вечерней скуки - вино или наркотик. Но какой? Минискаретте? Какой-нибудь контактный возбудитель? Склити?
- Эй, Уолт!
Он обернулся. С широкой ухмылкой к нему направлялся Билли Бенц, уже довольно тепленький.
- Эй, погоди, Уолт,дружище! - сказал Бенц. - Ты куда сегодня?
- Да никуда вообще-то, - ответил Пирсен. - А что?
- Тут одно роскошное местечко появилось. Новенькое, шик-блеск. Зайдем?
Пирсен насупился. Он не любил Бенца. Этот высокий, шумливый, краснолицый детина был законченным бездельником. Совершенно никчемная личность. То, что он не работает, как раз неважно. Теперь мало кто работает. К чему это, если можно голосовать? Но Бенц был так ленив, что даже не ходил на выборы. А это уже чересчур. Голосование - хлеб насущный и святая обязанность каждого гражданина. Однако у Бенца был прямо-таки сверхъестественный нюх на новые злачные заведения, о которых еще никто не проведал.
Пирсен поколебался, потом спросил:
- А там бесплатно?
- Бесплатней супа, - ответил склонный к избитым сравнениям Бенц.
- А что там делают?
- Пойдем со мной, дружище, я тебе все расскажу...

Пирсен вытер потное лицо. Стояла мертвая тишина. Стоны черно-синего зверя уже не доносились из зарослей. Возможно, ему надоела погоня. Вечерний костюм Пирсона был изорван в клочья. Он сбросил пиджак и до пояса расстегнул сорочку. Где-то за мертвенно-белым небом пылало невидимое солнце. У Пирсона пересохло во рту, пот ручьями струился по телу. Без воды он долго не продержится.
Да, он, кажется, серьезно влип. Но Пирсен упорно гнал от себя все мысли, кроме одной. Он должен выяснить, как он здесь очутился и только после этого думать над тем, как спастись.
Что же это был за шик блеск, которым прельстил его Билли Бенц?
Пирсен прислонился к дереву и закрыл глаза. Воспоминания пробуждались смутно, не сразу. Билли повел его в восточную часть города, на Шестьдесят вторую улицу, и там...
Он вдруг услышал в кустах шорох и быстро поднял голову. Из зарослей тихо выползла черно-синяя тварь. Ее длинные усики затрепыхались и нацелились в его сторону. В тот же миг эта зверюга вся подобралась и прыгнула на него, растопырив когти. Пирсен инстинктивно отскочил. Зверюга грохнулась на землю, но проворно повернулась и снова ринулась к
нему. На этот раз Пирсен не успел уклониться. Он вытянул вперед руки, и акулоподобная тварь обрушилась на него. Пирсен ударился спиной о дерево. Он отчаянно вцепился в широченную глотку зверя и изо всех сил старался оттолкнуть его от себя. Зверюга щелкала зубами около самого его лица. Пирсен напрягся что есть мочи, стараясь задушить ее, но его пальцы были слишком слабы. Зверюга ерзала и извивалась, скребла землю. Руки Пирсона мало-помалу слабели и начинали сгибаться в локтях. Челюсти щелкали всего лишь в дюйме от его лица. Вот выполз длинный испещренный черными пятнами язык... Охваченный омерзением, Пирсен отшвырнул от себя стонущую гадину. Не дав ей опомниться, он ухватился за лианы, влез на дерево и вне себя от ужаса стал карабкаться по скользкому стволу от ветки к ветке. Лишь в
тридцати футах над землей он впервые взглянул вниз. Черно-синяя лезла следом с такой легкостью, словно всю жизнь провела на деревьях. Пирсен взбирался выше, дрожа всем телом от усталости. Ствол дерева постепенно сужался, все реже попадались ветки, достаточно крепкие, чтобы за них ухватиться. Возле самой вершины, в пятидесяти футах над землей, дерево закачалось под его тяжестью. Пирсен снова взглянул вниз: упорная тварь была в десяти футах от него и продолжала лезть выше. Пирсен вскрикнул; ему показалось, что спасения нет. Но страх придал ему силы. Он взобрался на последнюю большую ветку, ухватился покрепче и поджал ноги. Когда зверюга добралась до него, он вдруг лягнул ее обеими ногами.
Удар был точен. Когти зверя с пронзительным скрежетом ободрали кору с дерева. Зверюга, визжа и ломая ветки, полетела вниз и звонко плюхнулась на землю. Стало тихо.
"Наверное, она расшиблась", - подумал Пирсен. Но проверять свою догадку у него и в мыслях не было.
Никакая сила на Земле или любой другой планете Галактики не принудила бы его самостоятельно слезть с дерева. Нет уж, дудки, пока он не придет в себя да как следует не соберется с силами, он отсюда не двинется. Пирсон сполз немного ниже, к толстой раздвоенной ветке. На таком насесте можно было чувствовать себя спокойно. Лишь окончательно устроившись, Пирсон понял, как мало у него осталось сил. Если вчерашний сабантуй иссушил его, то сегодняшние приключения выжали досуха. Напади на него
сейчас зверек чуть-чуть побольше белки, и он погиб.
Он прислонился к стволу, вытянул отяжелевшие ноги и руки, закрыл глаза и снова принялся восстанавливать в памяти события минувшего вечера.

- Пойдем со мной, дружище, - сказал Билли Бенц. - Я тебе все расскажу. А вернее - сам увидишь.
Они направились в восточную часть города, вышли на Шестьдесят вторую улицу, а тем временем густо-синие сумерки сменились ночной темнотой. Манхэттен зажег огни, над горизонтом замерцали звезды, и серп месяца блеснул сквозь прозрачный туман.
- Куда мы идем? - спросил Пирсен.
- А мы уже пришли, голуба, - ответил Бенц.
Они стояли перед невысоким особняком, сложенным из коричневого песчаника. Скромная медная дощечка на дверях гласила: НАРКОТИК
- Новый бесплатный наркотический салон, - пояснил Бенц. - Открыт сегодня вечером Томасом Мориарти, кандидатом от реформистской партии на пост мэра. Об этом заведении еще никто не знает.
- Отлично, - сказал Пирсен.
В городе было немало бесплатных увеселительных заведений. Но каждый стремился разыскать что-нибудь неизвестное другим и опробовать новинку, прежде чем к ней ринутся толпы любителей свежих впечатлений.
Вот уже многие годы Верховный евгенический комитет, созданный при Объединенном международном правительстве удерживал численность населения мира в стабильных и разумных пределах. Людям снова стало так просторно на Земле, как не было в течение последнего тысячелетия, а внимания им уделяли куда больше, чем когда- либо в прошлом. Благодаря успехам подводной экологии и гидропоники, а также всестороннему использованию земной поверхности еды и одежды хватало на всех и даже с избытком. При автоматических методах строительства и изобилии стройматериалов жилищная проблема перестала существовать, тем более что человечество было сравнительно невелико и впредь не собиралось увеличиваться. Даже предметы роскоши ни для кого не были роскошью.
Сформировалась благополучная, устойчивая, неизменная цивилизация. Те немногие, кто проектировал, строил и обслуживал машины, получали щедрое вознаграждение. Большинство же вовсе не работало. Ни нужды, ни желания у них не было. Находились, конечно, и честолюбцы, которые жаждали богатств, власти, высоких постов. Эти занимались
политикой. Используя обильные общественные фонды, каждый из них кормил, одевал, развлекал население своего округа, чтобы обеспечить себе большинство голосов, и проклинал вероломных избирателей, всегда готовых переметнуться на сторону того, кто посулит больше.
Это была утопия своего рода. О нужде все позабыли, войны давно прекратились, каждого ждала безбедная долгая жизнь. И чем же, кроме врожденной человеческой неблагодарности, можно было объяснить, что число самоубийств возросло до поистине страшных размеров?
Дверь отворилась сразу же, и Бенц предъявил пропуска. Они прошли по коридору в большую уютную гостиную. Четверо посетителей, из них одна женщина, ранние пташки, прослышавшие о новом заведении прежде других, полулежали на кушетках, дымя бледно-зелеными сигаретами. В воздухе стоял резкий, непривычный, но в то же время приятный запах.
Подошел служитель и подвел их к свободному дивану.
- Располагайтесь как дома, джентльмены, - сказал он. - Закурив нарколик, вы отдохнете от всех забот.
Он протянул каждому по пачке бледно-зеленых сигареток.
- Что это за штуковина? - спросил Пирсен.
- Нарколические сигареты, - ответил служитель. - Приготовлены из отборной смеси турецкого и вирджинского табака, в которую добавлена тщательно отмеренная доза нарколы, хмельной травки, произрастающей в экваториальном поясе Венеры.
- Венеры? - удивился Бенц. - А мы разве добрались до Венеры?
- Четыре года назад, сэр, - ответил служитель. - Первой высадилась экспедиция Йельского университета и основала там базу.
- По-моему, я что-то такое уже читал, - заметил Пирсон. - Или видел в киножурнале. Венера... Там вроде бы сплошные неосвоенные джунгли, да?
- Совершенно не освоенные, сэр, - подтвердил служитель.
- А, помню, значит, - сказал Пирсен. - Трудно за всем уследить. А что, эта наркола входит потом в привычку?
- Ни в коем случае, сэр, - успокоил его служитель. - Наркола действует как, согласно теории, должен бы влиять алкоголь. Вы испытываете небывалый подъем, чувство удовлетворенности, довольства. Похмелья не бывает. Это вам предлагает Томас Мориарти, кандидат от реформистской партии на пост мэра. Столбец Эй-два в ваших кабинах, джентльмены. Мы смиреннейше рассчитываем на ваши голоса.
Посетители кивнули и закурили. Нарколик начал действовать почти сразу. Уже после первой сигареты Пирсен ощутил раскованность, легкость, и его захлестнуло предвкушение чего-то приятного. Вторая сигарета усилила действие первой и кое-что добавила. Все чувства необыкновенно обострились. Пирсену казалось теперь, что мир восхитителен, полон неизведанных радостей и чудес. И сам он почувствовал себя важным и незаменимым.
Бенц толкнул его локтем в бок:
- Что, недурна штучка?
- Очень здорово, - ответил Пирсен. - Этот Мориарти, наверное, хороший человек. Миру нужны хорошие люди.
- Точно, - согласился Бенц. - Нужны толковые люди.
- Смелые, мужественные, дальновидные, - с жаром продолжал Пирсен, - такие орлы, как мы с тобой, которые перевернут весь мир, так что...
Он вдруг умолк.
- Чего ты? - спросил Бенц.
Пирсен не отвечал. В нем произошла неуловимая перемена, знакомая всем наркоманам, и нарколик теперь вызывал у него обратный эффект. Только что он казался себе богом. И вдруг
с обостренной чувствительностью одурманенного увидел себя таким, как он есть.
Он, Уолтер Хилл Пирсен, тридцати двух лет, неженатый, неработающий и никому не нужный. Когда ему было восемнадцать, он поступил на службу, чтобы доставить удовольствие родителям. Но уже через неделю бросил работу, потому что она нагоняла на него тоску и мешала высыпаться. Потом как-то ему вздумалось жениться, но его отпугнула ответственность, которую накладывает семейная жизнь. Ему скоро тридцать три, он тощий, хилый, у него дряблые мускулы и нездоровый цвет лица. Ни разу в жизни не сделал он ничего хоть мало-мальски важного ни для себя, ни для других и впредь не сделает.
- Ну, давай, давай выкладывай все как есть, дружище, - сказал Бенц.
- Ж-желаю совершить подвиг, - промямлил Пирсен, делая новую затяжку.
- Да ну?
- Чтоб я пропал! Приключений хочу!
- Так чего же ты молчал? Я тебе мигом все устрою. - Бенц вскочил и потащил за собой Пирсона. - Айда!
- Ты к-куда меня ведешь?
Пирсен попробовал оттолкнуть Бенца. Ему хотелось, не вставая с дивана, упиваться своим горем. Но Бенц рывком заставил его встать.
- Я понял, что тебе нужно, - говорил Бенц. - Приключение... такое, чтоб дух захватывало. Пошли, голуба, я тебя отведу. Покачиваясь, Пирсен задумчиво насупил брови.
- Пойди сюда, - обратился он к Бенцу. - Я тебе на ухо скажу. Бенц наклонился к нему, и Пирсен прошептал: - Хочу, чтобы было приключение, но чтобы я остался цел и невредим. Понял?
- Само собой! - ответил Бенц. - Я же знаю, что тебе нужно. Вали за мной. Сейчас будет приключение. Безопасное!
Сжимая в кулаках пачки нарколика, приятели взялись за руки и нетвердым шагом вышли из салона, основанного кандидатом реформистов.
Поднялся ветер, и дерево, на котором сидел Пирсен, закачалось. Порыв ветра так внезапно охладил его разгоряченное, потное тело, что Пирсона вдруг начала бить дрожь. Зубы громко застучали, руки до боли вцепились в скользкую ветку. В горле нестерпимо жгло, как будто бы туда насыпали мелкого раскаленного песку. Нет, он не мог больше терпеть такую жажду. За глоток воды он был готов сейчас сразиться с целым десятком черно-синих тварей.
Пирсен принялся медленно спускаться с дерева, решив не думать до поры до времени о том, что случилось вчера вечером. Сперва он должен найти воду. Под деревом, не шевелясь, лежала черно-синяя зверюга с переломленным хребтом. Пирсен прошел мимо лее и нырнул в заросли.
Он брел по джунглям долгие часы, а может быть, и дни, ибо утратил представление о времени в мучительном зное, который источало сверкающее, неизменно белое небо. Колючие ветки рвали его одежду, какие-то птицы пронзительно вскрикивали каждый раз, когда он раздвигал кусты. Он ничего не замечал, он продолжал идти, с трудом передвигая одеревеневшими ногами и устремив вперед невидящий взгляд. Он упал, но снова встал и побрел, потом падал еще раз и еще. Так брел он, словно робот, покуда не наткнулся на скудный, грязный ручеек.
Пирсен растянулся и припал к воде губами, совсем не думая о том, что в ней могут оказаться болезнетворные бактерии.
Немного придя в себя, он огляделся. Вокруг сплошной стеной стояли непроходимые, ядовито-зеленые, чужие джунгли. Над ним сияло небо, точь-в-точь такое же белое, каким он увидел его в первый раз. А в кустах попискивала и чирикала невидимая мелкая живность.
"Какое глухое и жуткое место, - подумал Пирсен. - Поскорей бы отсюда выбраться".
Но как? Он не знал, есть ли здесь города или какие-нибудь поселения. И если даже есть, то как их разыскать в такой пустынной, дикой местности?
Каким же образом он все-таки попал сюда? Он потер небритый подбородок и снова попытался вспомнить. Казалось, вчерашние события происходили миллион лет назад, в какой-то совершенно иной жизни. Нью- Йорк представлялся ему смутно, словно привиделся во сне.
Реальностью были лишь джунгли, голод, который вгрызался ему в желудок, и недавно начавшееся странное гудение. Он поглядел вокруг себя, пытаясь определить, откуда доносится звук. Гудело со всех сторон, ниоткуда и отовсюду. Сжав кулаки, Пирсен до боли в глазах всматривался в заросли, пытаясь разглядеть, где же притаилась новая опасность.
Внезапно недалеко от него шевельнулся куст, покрытый блестящими зелеными листьями. Пирсен отпрыгнул, дрожа как в лихорадке. Куст весь затрясся, и его тонкие изогнутые листья загудели. И тут... Куст посмотрел на него. Глаз у куста не было. Но Пирсен чувствовал, что куст знает о нем, сосредоточился на нем, что-то решил. Куст загудел громче. Его ветки потянулись к Пирсону, коснулись земли, пустили корни, тотчас же выбросили подвижные усики, те вытянулись, вновь пустили корни и снова выбросили усики. Куст разрастался в его сторону со скоростью спокойно идущего пешехода. Пирсен глядел как зачарованный на остренькие крючковатые листочки, которые, поблескивая, тянулись к нему. Он не верил собственным глазам. И в этот миг он вспомнил, что случилось с ним в конце минувшего вечера.

- Ну, вот мы и пришли, дружище, сказал Бенц возле входа в ярко освещенный особняк на Мэдисон-авеню. Он подвел Пирсена к лифту. Приятели поднялись на двадцать четвертый этаж и вошли в просторную светлую комнату. Небольшая табличка на стене лаконично извещала:
                    НЕЛИМИТИРОВАННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

- Слышал я об этом заведении, - Пирсен сделал глубокую затяжку. - Здесь, говорят, дорого.
- Об этом не тревожься, - успокоил его Бенц.
Блондинка секретарша записала их фамилии и повела в кабинет доктора Шринагара Джонса, консультанта по активным действиям.
- Добрый вечер, джентльмены, - сказал Джонс.
При виде этого очкастого заморыша Пирсен не удержался и фыркнул. Нечего сказать, хорош консультант по активным действиям.
- Итак, джентльмены, вам желательно испытать приключение? - учтиво осведомился Джонс.
- Это ему хочется приключений, - сказал Бенц. - Я просто его приятель.
- Да, да, понимаю. Так вот, сэр, - Джонс повернулся к Пирсену, - какого рода приключение вы себе мыслите?
- Приключение на свежем воздухе, - ответил Пирсен слегка осипшим, но твердым голосом.
- О, у нас есть нечто весьма подходящее! - воскликнул Джонс. - Обычно мы взимаем с клиентов плату. Однако сегодня все приключения - даровые. Счета оплачивает президент Мэйн, столбец Си-один в вашей кабине. Пожалуйте за мной, сэр.
- Стойте. Я ведь не хочу, чтобы меня убили. Опасное это приключение?
- Совершенно безопасное. В наш век и в наши дни только такие и допустимы. А теперь послушайте. Сейчас вы пройдете в нашу Искательскую комнату, ляжете там на кровать, и вам
будет сделана безболезненная инъекция. Вы тотчас потеряете сознание. Затем, должным образом применяя слуховые, осязательные и прочие возбудители, мы сформируем в вашем восприятии приключение.
- Как во сне? - спросил Пирсен.
- Это наиболее близкая из аналогий. Пригрезившееся вам приключение по своему существу будет абсолютно реалистично. Вы испытаете подлинные эмоции. Оно ничем не будет отличаться от реальной действительности. Кроме, конечно, одного: все это произойдет не наяву и, следовательно, будет вполне безопасно.
- А что случится, если во время приключения погибну?
- В точности то же самое, что бывает с вами в таких случаях во сне. Вы проснетесь. Однако во время вашего ультрареалистического яркоцветового сна вы сможете совершенно сознательно управлять своими действиями, чего во сне не бывает.
- А я буду все это знать, пока длится приключение?
- Разумеется. Все время, пока вы спите, вы будете полностью осведомлены о том, что находитесь в состоянии сна.
- Тогда пошли! - гаркнул Пирсен. - Даешь приключение!

Ярко-зеленый куст продолжал медленно разрастаться в его сторону. Пирсен захохотал. Да ведь это же сон! Конечно, сон! Ему ничто не угрожает. Зловещий куст - всего лишь плод его воображения, точно так же, как и черно-синяя тварь. Даже если бы она тогда перегрызла ему горло, он не умер бы. Он сразу бы проснулся в Искательской комнате на Мэдисон-авеню.
Сейчас ему было просто смешно. Как же он не догадался раньше? Ведь этакая черно- синяя только во сне и может привидеться. И разве бывают на свете ходячие кусты? Все это, конечно, явный бред, нагромождение нелепостей.
Пирсен громко сказал:
- Хватит. Можете меня разбудить.
Никаких перемен. Вдруг Пирсен вспомнил, что он не может проснуться по своему желанию. Приключение тогда утратило бы всякий смысл, и исчезло бы целительное воздействие волнения в страха на истощенную нервную систему спящего. Да, теперь он вспомнил. Приключение окончится только тогда, когда он, Пирсен, преодолеет все преграды. Или
погибнет.
Куст добрался почти до его ног. Пирсен во все глаза разглядывал его, дивясь его натуральному виду. Крючковатый листочек зацепился за ботинок. Пирсен самодовольно усмехнулся: он был горд, что так здорово держит себя в руках. Чего уж там бояться, когда знаешь, что все равно останешься целехонек.
"Постой-ка, - вдруг подумал он, - а как же я могу переживать всерьез, если мне известно, что все это понарошку? Тут они чего-то не додумали".
И тогда ему вспомнилось окончание их разговора с Джонсом. Пирсен лежал уже на белой кушетке, когда над ним склонился Джонс, держа в руке шприц.
- А скажи-ка, друг любезный, - спросил Пирсен, - что мне за прок от приключения, если я буду знать, что оно не настоящее?
- Мы и это предусмотрели, - ответил Джонс. - Видите ли, сэр, на долю некоторых наших клиентов выпадают вполне реальные приключения.
- Э?
- Реальные, самые настоящие, они не снятся, а происходят в действительности. В таких случаях (они чрезвычайно редки) мы не даем клиенту возбудителей, а ограничиваемся вливанием сильной дозы снотворного. Когда человек уснет, его переносят на космический корабль и отправляют на Венеру. Очнувшись там, он наяву переживает то, с чем другие сталкиваются лишь в воображении. Если сумеет выйти победителем, то останется в живых.
- А если нет?
Джонс, который терпеливо ждал, держа шприц наготове, молча пожал плечами.
- Но это бесчеловечно! - крикнул Пирсен.
- Мы другого мнения. Представляете ли вы себе, мистер Пирсен, как остро нуждается в приключениях современный мир? Облегченность нашего бытия ослабила натуру человека, и
противодействовать этому может только одно: встреча с опасностью. Наши воображаемые приключения - самый безобидный и приятный из возможных вариантов. Но приключение утратит всякий смысл, если клиент не будет принимать его всерьез. Иное дело, когда остается
вероятность, пусть даже самая малейшая, что над тобой действительно нависла смертельная угроза.
- Но те, кого увозят на Венеру...
- Их процент ничтожен, - успокоил его Джонс. - Меньше одной десятитысячной. Мы это делаем лишь для того, чтобы взбодрить остальных.
- Но это противозаконно, - не унимался Пирсен.
- Ничуть. Вы больше рискуете жизнью, когда пьете минискаретте или курите нарколик...
- Право, не знаю, - сказал Пирсен, - хочется ли мне.
Острие шприца вдруг вонзилось ему в руку.
- Все будет отлично, - ласково произнес Джонс, - устройтесь поудобней, мистер Пирсен.
И с этой минуты он уже не помнил ничего до самого пробуждения в джунглях.

Зеленая ветка доползла ему до щиколотки. Изогнутый тонкий листик очень медленно и нежно ткнулся в мякоть ноги. На миг стало щекотно, но не больно. Почти тотчас листик сделался красноватым. Растение-кровопийца, подумал Пирсен, ишь ты! Ему вдруг надоело приключение. Глупая, пьяная затея. Хорошенького понемножку. Пора кончать, да поскорей.
Ветка поднялась повыше, и еще два изогнутых листка вонзились ему в ногу. Теперь уже весь куст стал грязно-бурым.
Пирсона потянуло в Нью-Йорк, туда, где вечеринки, где тебя бесплатно кормят, даром развлекают и можно спать сколько угодно. Ну, допустим, он справится и с этой напастью, так ведь подоспеет новая. Сколько дней - или недель - ему еще тут мыкаться?
Самый верный способ поскорей попасть домой - не сопротивляться. Куст убьет его, и он сразу проснется. Пирсен почувствовал, что начинает слабеть. Он сел и увидел, что еще несколько кустов подбираются к нему, привлеченные запахом крови.
- Конечно, это бред, - произнес он громко. - Кто поверит, что есть растения, пьющие кровь? Пусть даже на Венере.
Высоко в небе парили огромные чернокрылые птицы, терпеливо ожидая, когда наступит их пора слетаться к трупу. Сон или явь? Десять тысяч против одного, что это сон. Только сон. Яркий и правдоподобный, но тем не менее всего лишь сон.
А если нет? У него начала кружиться голова, и он все больше слабел от потери крови. Я хочу домой, думал Пирсен. Чтобы попасть домой, я должен умереть. Правда, я могу умереть по-настоящему, но практически это исключено...
И вдруг его осенило. Да кто же это осмелится в наши дни рисковать жизнью избирателя? Нет, эти Нелимитированные Приключения не могут подвергать человека настоящим опасностям. Джонс сказал ему об этом одном из десяти тысяч, чтобы приключение выглядело более реальным. Вот это больше похоже на правду. Пирсен лег, закрыл глаза и приготовился умереть.
Он умирал, а мысли роем клубились у него в голове, давно забытые мечты, надежды, опасения. Пирсен вспомнил свою единственную службу и то смешанное чувство облегчения и сожаления, с которым он оставил ее. Вспомнились ему чудаковатые трудяги родители, которые упорно не желали пользоваться незаслуженными, как они говорили, благами цивилизации. Никогда в жизни Пирсону не приходилось столько думать, и вдруг оказалось, что существует еще один Пирсен, о котором он прежде не подозревал. Новый Пирсен был на редкость примитивен. Он хотел жить, и больше ничего. Жить во что бы то ни стало. Этот Пирсен не желал умирать ни при каких обстоятельствах... пусть даже воображаемых. Два Пирсона - один, движимый гордостью, а другой - стремлением выжить - вступили в единоборство. Померившись силами, которые у обоих были на исходе, они пошли на компромисс.
- Стервец Джонс небось думает, что я умру, - сказал Пирсен. - Умру, для того чтобы проснуться. Так пропади я пропадом, если он этого дождется.
Лишь в такой форме он был способен признать, что хочет жить. Качаясь от слабости, он кое-как встал и попробовал освободиться от куста- кровопийцы. Тот присосался крепко. С криком ярости Пирсен ухватился за куст и отодрал его от себя. Выдернутые листья полоснули его по ногам, а в это время другие вонзились в правую руку. Но зато он освободил ноги. Отшвырнув пинками еще два куста, Пирсен бросился в джунгли с веткой, обвившейся вокруг руки. Он долго брел, спотыкаясь и только когда растения-кровососы остались далеко позади, начал освобождаться от последнего куста. Тот завладел уже обеими руками. Плача от боли и злости, Пирсен поднял руки над головой и с размаху ударил ими о ствол дерева. Крючочки слегка отпустили. Пирсен снова ударил руками о дерево и зажмурился от боли. Потом еще, еще раз, и, наконец, куст перестал цепляться за него.
Пирсен тут же побрел дальше. Но он слишком долго мешкал, пока раздумывал, умирать ему или не умирать. Кровь ручьями струилась из сотни ранок, и запах крови оглашал джунгли, как набат. Что- то черное стремительно метнулось к нему сверху. Пирсен бросился ничком на землю и, едва успев увернуться, услышал совсем рядом хлопанье крыльев и злобный пронзительный крик. Он проворно вскочил и хотел спрятаться в колючем кустарнике, но не успел. Большая чернокрылая птица с малиновой грудью вторично ринулась на него с высоты. Острые когти ухватили его за плечо, и он упал. Неистово хлопая крыльями птица уселась ему на грудь. Она клюнула его в глаз, промахнулась, опять нацелилась. Пирсен наотмашь взмахнул рукой. Его кулак угодил птице прямо по зобу и свалил ее.
Тогда он на четвереньках уполз в кусты. С пронзительными криками птица кружила над ним, высматривая какую-нибудь лазейку. Но Пирсен уползал все глубже в спасительную колючую чащу. Вдруг он услышал рядом тихий вой, похожий на стон. Да, видно, напрасно он так долго колебался. Джунгли обрекли его на смерть, вцепились в него мертвой хваткой. Похожая на акулу, продолговатая черно-синяя тварь, чуть поменьше той, с которой он дрался, проворно ползла к нему сквозь колючую чащу.
Одна смерть вопила в воздухе, другая стонала на земле, и бежать от них было некуда. Пирсен встал. С громким криком, в котором перемешались страх, злость и вызов, он, не колеблясь, бросился на черно-синего зверя. Лязгнули огромные челюсти. Пирсен рухнул на землю. Последнее, что уловило его угасающее сознание, была разинутая над ним смертоносная пасть. Неужели наяву? - с внезапным ужасом подумал он, и все исчезло.

Он очнулся на белой койке, в белой, неярко освещенной комнате. Пирсен медленно собрался с мыслями и вспомнил... свою смерть.
Ничего себе приключеньице, подумал он. Надо ребятам рассказать. Только сначала выпить. Сходить куда-нибудь поразвлечься и опрокинуть рюмочку... а то и все десять. Он повернул голову. Сидевшая на стуле возле койки девушка в белом халате встала и наклонилась над ним.
- Как вы себя чувствуете, мистер Пирсен? - спросила девушка.
- Нормально, - ответил он. - А где Джонс?
- О ком вы?
- Шринагар Джонс. Здешнее начальство.
- Вы, очевидно, перепутали, сэр, - сказала девушка. - Нашей колонией руководит доктор Бейнтри.
- Чем?! - крикнул Пирсен.
В комнату вошел высокий бородатый человек.
- Вы свободны, сестра, - сказал он девушке и повернулся к Пирсону. - Добро пожаловать на Венеру, мистер Пирсен. Я доктор Бейнтри, директор пятой базы.
Пирсен недоверчиво на него уставился. Потом, кряхтя, сполз с кровати и наверняка упал бы, если бы Бейнтри его не подхватил.
Пирсен с изумлением обнаружил, что забинтован чуть ли не с головы до пят.
- Так это было наяву? - спросил он.
Бейнтри помог ему добраться до окна. Пирсен увидел расчищенный участок, изгороди и зеленеющую вдали опушку джунглей.
- Один на десять тысяч, - с горечью произнес он. - Вот уж действительно везет как утопленнику. Я ведь мог погибнуть.
- Вы чуть было не погибли, - подтвердил Бейнтри. - Однако в том, что вы попали на Венеру, неповинны ни статистика, ни случай.
- Как вас понять?
- Выслушайте меня, мистер Пирсен. На Земле жить легко. Людям больше не приходится бороться за свое существование; однако, боюсь, они добились этого слишком дорогой ценой. Человечество остановилось в своем развитии. Рождаемость непрерывно падает, а количество самоубийц растет. Границы наших владений в космосе продолжают расширяться, но туда никого не заманишь. А их ведь нужно заселить, если мы хотим выжить.
- Слышал я уже в точности такие слова, - сказал Пирсен. - И в киножурнале, и по солидо, и в газете читал...
- Они, я вяжу, не произвели на вас впечатления.
- Я этому нс верю.
- Верите или нет, - твердо ответил Бейнтри, - но все равно это правда.
- Вы фанатик, - сказал Пирсен. - Я не намерен с вами спорить. Пусть даже это правда - мне-то что?
- Нам катастрофически не хватает людей, - сказал Бейнтри. - Чего мы только не придумывали, как ни старались найти желающих. Никто не хочет уезжать с Земли.
- Еще бы. Дальше что?
- Лишь один-единственный способ оправдал себя. Мы основали агентство Нелимитированных Приключений. Всех подходящих кандидатов отвозят сюда и оставляют в джунглях. Мы наблюдаем за их поведением. Это отличный тест, полезный и для испытуемого и для нас.
- Ну, а что бы со мной случилось, если бы я не удрал тогда от тех кустов?
Бейнтри пожал плечами.
- Так, значит, вы меня завербовали, - сказал Пирсен. - Сперва погоняли по кругу с препятствиями, потом увидели, какой я молодец, и в самую последнюю секунду спасли. Я, наверно, должен быть польщен таким вниманием. И тотчас же осознаю, что я не какой-нибудь неженка, а крепкий, неприхотливый парень. И конечно, я полон отваги, мечтаю о славе первооткрывателя?
Бейнтри молча глядел на него.
- И разумеется, тут же запишусь в колонисты? Да что я, псих, по-вашему, или кто? Неужто вы всерьез считаете, что я брошу шикарную жизнь на Земле, чтобы вкалывать у вас тут в джунглях или на ферме? Да провалитесь вы хоть к черту в пекло вместе с вашими душеспасительными планами.
- Я прекрасно понимаю ваши чувства, - заметил Бейнтри. - С вами обошлись довольно бесцеремонно, но этого требуют обстоятельства. Когда вы успокоитесь...
- Я и так спокоен! - взвизгнул Пирсен. - Хватит с меня проповедей о спасении мира! Я хочу домой, хочу в Дворец развлечений.
- Мы можем отправить вас с вечерним рейсом, - сказал Бейнтри.
- Что? Нет, вы это серьезно?
- Вполне.
- Ни черта не понимаю. Вы что, на сознательность решили бить? Так этот номер не пройдет - я еду, и конец. Удивляюсь, как это у вас хоть кто-то остается.
- Здесь никто не остается, - сказал Бейнтри.
- Что?!
- Почти никто, исключения очень редки. Большинство поступает так же, как вы. Это только в романах герой вдруг обнаруживает, что он обожает сельское хозяйство и жаждет покорять неведомые планеты. В реальной жизни все хотят домой. Многие, правда, соглашаются помогать нам на Земле.
- Каким образом?
- Они становятся вербовщиками, - ответил Бейнтри. - Это и в самом деле занятно. Ты ешь, пьешь и наслаждаешься жизнью, как обычно. Но когда встречается подходящий кандидат, ты уговариваешь его испытать воображаемое приключение и ведешь в агентство... Вот как Бенц привел вас.
- Бенц? - изумился Пирсен. - Этот подонок - вербовщик?
- Конечно. А вы думали, что вербовщиками у нас служат ясноглазые идеалисты? Все они такие же люди, как вы, Пирсен, так же любят повеселиться, ищут легкой жизни и, пожалуй, даже не прочь оказать помощь человечеству, если это не очень хлопотно. Я думаю, такая работа вам понравится.
- Что ж, попробовать можно, - согласился Пирсен. - Забавы ради.
- Мы большего не просим.
- Но откуда же вы тогда берете новых колонистов?
- О, это любопытная история. Представьте себе, мистер Пирсен, что многим из наших вербовщиков через несколько лет вдруг делается интересно, что же здесь происходит? И они возвращаются.
- Ну ладно, - сказал Пирсен. - Так и быть, я поработаю на вас. Но только временно, пока не надоест.
- Конечно, - сказал Бейнтри. - Вам пора собираться в дорогу.
- И назад меня не ждите. Ваш душеспасительный рэкет - на любителя. А я человек городской. Мне нужен комфорт.
- Да, конечно. Кстати, вы отлично вели себя в джунглях.
- Правда?
Бейнтри молча кивнул.
Пирсен не отрываясь глядел на поля, постройки, изгороди; глядел он и на дальнюю опушку джунглей, с которыми только что сразился и едва не вышел победителем.
- Нам пора, - сказал Бейнтри.
- А? Ладно, иду, - ответил Пирсен.
Он медленно отошел от окна, чувствуя легкую досаду, причину которой так и не смог определить.


ЗАПАХ МЫСЛИ (Роберт ШЕКЛИ)

      По-настоящему неполадки у Лероя Кливи начались, когда он вел почтолет-243 по неосвоенному звездному скоплению Пророкоугольника. Лероя и прежде-то удручали обычные трудности межзвездного почтальона: старый корабль, изъязвленные трубы, не выверенные астронавигационные приборы. Но теперь, считывая показания курса, он заметил, что в
корабле становится невыносимо жарко.
        Он подавленно вздохнул, включил систему охлаждения и связался с Почтмейстером Базы. Разговор велся на критической дальности радиосвязи, и голос Почтмейстера еле доносился
сквозь океан статических разрядов.
   - Опять неполадки, Кливи? - спросил Почтмейстер зловещим голосом человека, который сам составляет графики и свято в них верует.
   - Да как вам сказать, - иронически ответил Кливи. - Если не считать труб, приборов и проводки, все прекрасно, вот разве изоляция и охлаждение подкачали.
   - Действительно, позор, - сказал Почтмейстер, внезапно преисполняясь сочувствием. -
Представляю, каково тебе там.
    Кливи до отказа крутанул регулятор охлаждения, стер пот, заливающий глаза, и подумал, что Почтмейстеру только кажется, будто он знает, каково сейчас его подчиненному.
   - Я ли снова и снова не ходатайствую перед правительством о новых кораблях?- Почтмейстер невесело рассмеялся. — Похоже, они считают, будто доставлять почту можно на любой корзине. В данную минуту Кливи не интересовали заботы Почтмейстера. Охлаждающая установка работала на полную мощность, и корабль продолжал перегреваться.
   - Не отходите от приемника, - сказал Кливи.
Он направился в хвостовую часть корабля, откуда как будто истекал жар, и обнаружил, что три резервуара заполнены не горючим, а пузырящимся раскаленным добела шлаком. Четвертый на глазах претерпевал такую же метаморфозу. Мгновение Кливи тупо смотрел на резервуары, затем бросился к рации.
   - Горючего не осталось, - сообщил он. - По-моему, произошла каталитическая реакция. Говорил я вам, что нужны новые резервуары. Сяду на первой же кислородной планете, какая подвернется.
        Он схватил Аварийный Справочник и пролистал раздел о скоплении Пророкоугольника. В этой группе звезд отсутствовали колонии, а дальнейшие подробности предлагалось искать по карте, на которую были нанесены кислородные миры. Чем они богаты, помимо кислорода, никому не ведомо. Кливи надеялся, выяснить это, если только корабль в ближайшее время не рассыплется.
   - Попробую З-М-22, - проревел он сквозь нарастающие разряды.
   - Хорошенько присматривай за почтой, - протяжно прокричал в ответ Почтмейстер. - Я тотчас же высылаю корабль. Кливи ответил, что он сделает с почтой - со всеми двадцатью фунтами почты. Однако к этому времени Почтмейстер уже прекратил прием.
    Кливи удачно приземлился на З-М-22, исключительно удачно, если принять во внимание, что к раскаленным приборам невозможно было прикоснуться, размякшие от перегрева трубы скрутились узлом, а почтовая сумка на спине стесняла движения! Почтолет-243 вплыл в атмосферу, словно лебедь, но на высоте двадцати футов от поверхности отказался от борьбы и камнем рухнул вниз.
   Кливи отчаянно силился не потерять остатки сознания. Борта корабля приобрели уже темно-красный оттенок, когда он вывалился из запасного люка почтовая сумка по-прежнему была прочно пристегнута к его спине. Пошатываясь, с закрытыми глазами он пробежал сотню
ярдов. Когда корабль взорвался, взрывная волна опрокинула Кливи. Он встал, сделал еще два шага и окончательно провалился в небытие.
   Когда Кливи пришел в себя, он лежал на склоне маленького холмика, уткнувшись лицом в высокую траву. Он пребывал в непередаваемом состоянии шока. Ему казалось, что разум его отделился от тела и, освобожденный, витает в воздухе. Все заботы, чувства, страхи остались с телом: разум был свободен. Он огляделся и увидел, что мимо пробегает маленький зверек величиной с белку, но с темно-зеленым мехом.
    Когда зверек приблизился, Кливи заметил, что у него нет ни глаз, ни ушей. Это его не удивило — напротив, показалось вполне уместным. На кой черт сдались белке глаза да уши? Пожалуй, лучше, что белка не видит несовершенства мира, не слышит криков боли... Появился другой зверь, величиной и формой тела напоминающий крупного волка, но тоже
зеленого цвета. Параллельная эволюция? Она не меняет общего положения вещей, заключил Кливи. У этого зверя тоже не было ни глаз, ни ушей. Но в пасти сверкали два ряда мощных клыков. Кливи наблюдал за животными с вялым интересом. Какое дело свободному разуму до волков и белок, пусть даже безглазых? Он заметил, что в пяти футах от волка белка замерла на месте. Волк медленно приближался. На расстоянии трех футов он, по-видимому, потерял след - вернее, запах. Он затряс головой и медленно описал возле белки круг. Потом снова двинулся по прямой, но уже в неверном направлении.
    Слепой охотится на слепца, подумал Кливи, и эти слова показались ему глубокой извечной истиной. На его глазах белка задрожала вдруг мелкой дрожью: волк закружился на месте, внезапно прыгнул и сожрал белку в три глотка. Какие у волков большие зубы, безразлично подумал Кливи. И в тот же миг безглазый волк круто повернулся в его сторону. Теперь он съест меня, подумал Кливи. Его забавляло, что он окажется первым человеком, съеденным на этой планете. Когда волк ощерился над самым его лицом, Кливи снова лишился чувств.
    Очнулся он вечером. Уже протянулись длинные тени, солнце уходило за горизонт. Кливи сел и в виде опыта осторожно согнул руки и ноги. Все было цело. Он привстал на одно колено, еще пошатываясь от слабости, но уже почти полностью отдавая себе отчет в том, что случилось. Он помнил катастрофу, но так, словно она происходила тысячу лет назад, корабль сгорел, он отошел поодаль и упал в обморок. Потом повстречался с волком и белкой. Кливи неуверенно встал и огляделся по сторонам. Должно быть, последняя часть воспоминаний ему пригрезилась. Его бы давно уже не было в живых, окажись поблизости какой-нибудь волк.
    Тут Кливи взглянул под ноги и увидел зеленый хвостик белки, а чуть поодаль — ее голову. Он лихорадочно пытался собраться с мыслями. Значит, волк и в самом деле был, да к тому же голодный. Если Кливи хочет выжить до прихода спасателей, надо выяснить, что тут произошла и почему. У животных не было ни глаз, ни ушей? Но тогда каким образом они выслеживали друг друга? По запаху? Если так, то почему волк искал белку столь неуверенно?
    Послышалось негромкое рычание, и Кливи обернулся. Менее чем в пятидесяти футах появилось существо, похожее на пантеру — на зеленовато-коричневую пантеру без глаз и ушей. Проклятый зверинец, подумал Кливи и затаился в густой траве. Чужая планета не давала ему ни отдыха, ни срока. Нужно же ему время на размышление! Как устроены эти животные? Не развито ли у них вместо зрения чувство локации? Пантера поплелась прочь.
      У Кливи чуть отлегло от сердца. Быть может, если не попадаться ей на пути, пантера... Едва он дошел в своих мыслях до слова "пантера", как животное повернулось в его сторону.
Что же я сделал? - спрашивал себя Кливи, поглубже зарываясь в траву. Она не может меня учуять, увидеть или услышать. Я только решил ей не попадаться... Подняв морду кверху, пантера мерным шагом затрусила к нему.
    Вот оно что! Животное, лишенное глаз и ушей, может обнаружить присутствие Кливи только одним способом. Способом телепатическим! Чтобы проверить свою теорию, Кливи мысленно произнес слово «пантера», отождествляя его с приближающимся зверем. Пантера взревела и заметно сократила разделяющее их расстояние.
    В какую-то ничтожную долю секунды Кливи постиг многое. Волк преследовал белку при помощи телепатии. Белка замерла - быть может, отключила свой крохотный мозг. Волк сбился со следа и не находил его, пока белке удавалось тормозить деятельность мозга. Если так, то почему волк не напал на Кливи, когда тот лежал без сознания? Быть может, Кливи перестал думать – по крайней мере, перестал думать на той длине волн, какую улавливает волк? Но не исключено, что дело обстоит гораздо сложнее.
    Сейчас основная задача - это пантера. Зверь снова взвыл. Он находился всего лишь в тридцати футах от Кливи, и расстояние быстро уменьшалось. Главное - не думать, решил Кливи, не думать о... думать о чем-нибудь другом. Тогда, может быть, пан... ну, может быть, она потеряет след. Он принялся перебирать в уме всех девушек, которых когда-либо знал, старательно припоминая мельчайшие подробности. Пантера остановилась и в сомнении заскребла лапами по земле. Кливи продолжал думать: о девушках, о космолетах, о планетах и опять о девушках, и о космолетах, и обо всем, кроме пантеры. Пантера придвинулась еще на пять футов. Черт возьми, подумал он, как можно не думать о чем-то? Ты лихорадочно думаешь о камнях, скалах, людях, пейзажах и вещах, а твой ум неизменно возвращается к... но ты отмахиваешься от нее и сосредоточиваешься на своей покойной бабке (святая женщина!), старом пьянчуге отце, синяках на правой ноге. (Сосчитай их. Восемь. Сосчитай еще раз. По-прежнему восемь.) А теперь ты поднимаешь глаза, небрежно, видя, но не признавая п... Как бы там ни было, она все же приближается.
    Пытаться о чем-то не думать - все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Кливи понял, что человеческий ум не так-то просто поддается бесцеремонному сознательному торможению. Для этого нужны время и практика. Ему осталось около пятнадцати футов на то, чтобы научиться не думать о п... Ну что же, можно ведь думать о карточных играх, о вечеринках, о собаках, кошках, лошадях, овцах, волках (убирайтесь прочь!), о синяках, броненосцах, пещерах, логовах, берлогах, детенышах (берегись!), панегириках, и эмпириках, и мазуриках, и клириках, и лириках, и трагиках (примерно 8 футов), обедах, филе-миньонах, фиалках, финиках, филинах, поросятах, палках, пальто и п-п-п-п...Теперь пантера находилась в каких-нибудь пяти футах от него и готовилась к прыжку. Кливи был больше не в состоянии изгонять запретную мысль. Но вдруг в порыве вдохновения он подумал: "Пантера-самка!" Пантера, все еще напрягшаяся для прыжка, с сомнением повела мордой.
    Кливи сосредоточился на идее пантеры-самки. Он и есть пантера-самка, и чего, собственно, хочет добиться этот самец, пугая ее? Он подумал о своих (тьфу, черт, самкиных!) детенышах, о теплом логове, о прелестях охоты на белок... Пантера медленно подошла вплотную и потерлась о Кливи. Он с отчаянием думал о том, какая прекрасная стоит погода и какой мировой парень эта пантера — такой большой, сильный, с такими огромными зубами. Самец замурлыкал! Кливи улегся, обвил вокруг пантеры воображаемый хвост и решил, что надо поспать. Пантера стояла возле него в нерешительности. Казалось, чувствовала, что дело неладно. Потом испустила глубокий горловой рык, повернулась и ускакала прочь.
   Только что село солнце, и все вокруг залила синева. Кливи обнаружил, что его сотрясает
неудержимая дрожь, и он вот-вот разразится истерическим хохотом. Задержись пантера еще на секунду... Он с усилием взял себя в руки. Пора серьезно поразмыслить.
    Вероятно, каждому животному свойствен характерный запах мысли. Белка испускает один запах, волк - другой, человек - третий. Весь вопрос в том, только ли тогда можно выследить
Кливи, когда он думает о каком-либо животном? Или его мысли, подобно аромату, можно засечь, даже если он ни о чем особенном не думает? Пантера, видно, учуяла его лишь в тот миг, когда он подумал именно о ней. Однако это можно объяснить новизной, чуждый запах мыслей мог сбить пантеру с толку в тот раз. Что же, подождем — увидим. Пантера, наверное, не тупица. Просто такую шутку с нею сыграли впервые. Всякая шутка удается... однажды. Кливи лег навзничь и воззрился в небо. Он слишком устал, чтобы двигаться, да и тело, покрытое кровоподтеками, ныло. Что предстоит ему ночью? Выходят ли звери на охоту? Или на ночь устанавливается некое перемирие? Ему было наплевать. К черту белок, волков, пантер, львов, тигров и северных оленей! Он уснул.
    Утром он удивился, что все еще жив. Пока все идет хорошо. В конце концов, денек может выдаться не дурной. В радужном настроении Кливи направился к своему кораблю. От почтолета-243 осталась лишь груда искореженного металла на оплавленной почве. Кливи нашел металлический стержень, прикинул его на руке и заткнул за пояс, чуть ниже почтовой сумки. Не ахти какое оружие, но все-таки придает уверенность. Корабль погиб безвозвратно. Кливи стал бродить по окрестностям в поисках еды. Вокруг рос плодоносный кустарник. Кливи осторожно надкусил неведомый плод и счел, что он терпкий, но вкусный. Он до отвалу наелся ягод и запил их водой из ручейка, что журчал неподалеку в ложбинке.
        Пока он не видел никаких зверей. Как знать, сейчас они, чего доброго, окружают его кольцом. Он постарался отвлечься от этой мысли и занялся поисками укрытия. Самое верное дело - затаиться, пока не придут спасатели. Он блуждал по отлогим холмам, тщетно пытаясь найти скалу, деревце или пещерку. Дружелюбный ландшафт мог предложить разве что кусты высотою в шесть футов. К середине дня он выбился из сил, пал духом и лишь тревожно всматривался в небо. Отчего нет спасателей? По его расчетам быстроходное спасательное судно должно прибыть за сутки, от силы за двое. Если Почтмейстер правильно указал планету.
    В небе что-то мелькнуло. Он взглянул вверх, и сердце его неистово заколотилось. Ну и картина! Над ним, без усилий балансируя гигантскими крыльями, медленно проплыла птица. Один раз она нырнула, словно провалилась в яму, но тут же уверенно продолжила полет. Птица поразительно смахивала на стервятника. Кливи побрел дальше. Еще через мгновение он очутился лицом к лицу с четырьмя слепыми волками.
    Теперь, по крайней мере, с одним вопросом покончено. Кливи можно выследить по характерному запаху его мыслей. Очевидно, звери этой планеты пришли к выводу, будто пришелец не настолько чужероден, чтобы его нельзя было съесть. Волки осторожно подкрадывались. Кливи испробовал прием, к которому прибег накануне. Вытащив из-за пояса металлический стержень, он принялся воображать себя волчицей, которая ищет своих волчат. Не поможет ли один из вас, джентльмены, найти их? Еще минуту назад они были тут. Один зеленый, другой пятнистый, третий... Быть может, эти волки не мечут пятнистых детенышей. Один из них прыгнул на Кливи. Кливи огрел его стержнем, и волк, шатаясь, отступил. Все четверо сомкнулись плечом к плечу и возобновили атаку. Кливи безнадежно попытался мыслить так, как если бы его вообще не существовало на свете. Бесполезно. Волки упорно надвигались. Кливи вспомнил о пантере. Он вообразил себя пантерой. Рослой пантерой, которая с удовольствием полакомится волком. Это их остановило. Волки тревожно замахали хвостами, но позиций не сдали. Кливи зарычал, забил лапами по земле и подался вперед, волки попятились, но один из них проскользнул к нему в тыл. Кливи подвинулся вбок, стараясь не попадать в окружение. Похоже было, что волки не слишком-то поверили спектаклю. Быть может, Кливи бездарно изобразил пантеру. Волки больше не отступали. Кливи свирепо зарычал и замахнулся импровизированной дубинкой. Один волк стремглав пустился наутек, но тот, что прорвался в тыл, прыгнул на Кливи и сбил его с ног. Барахтаясь под волками, Кливи испытал новый прилив вдохновения. Он вообразил себя змеей - очень быстрой, со смертоносным жалом и ядовитыми зубами. Волки тотчас же отскочили. Кливи зашипел и изогнул свою бескостную шею. Волки яростно ощерились, но не выказали никакого желания наступать.
    И тут Кливи допустил ошибку. Рассудок его знал, что надо держаться стойко и проявлять побольше наглости. Однако тело поступило иначе. Помимо своей воли он повернулся и понесся прочь. Волки рванулись вдогонку, и, бросив взгляд кверху, Кливи увидел, что в предвкушении поживы слетаются стервятники. Он взял себя в руки и попытался снова превратиться в змею, но волки не отставали.
    Вьющиеся над головой стервятники подали Кливи идею. Космонавт, он хорошо знал, как выглядит планета сверху. Кливи решил превратиться в птичку. Он представил себе, как парит в вышине, легко балансируя среди воздушных течений, и смотрит вниз на землю, которая ковром расстилается все шире и шире. Волки пришли в замешательство. Они закружились на месте, стали беспомощно подпрыгивать в воздух. Кливи продолжал парить над планетой, взмывая все выше и выше, и в то же время медленно пятился назад.
    Наконец он потерял волков из виду, и наступил вечер. Кливи был измучен. Он прожил еще один день. Но, по-видимому, все гамбиты удаются лишь единожды. Что он будет делать завтра, если не придет спасательное судно? Когда стемнело, он долго еще не мог заснуть и все смотрел в небо. Однако там виднелись только звезды, а рядом слышалось лишь редкое рычанье волка да рев пантеры, мечтающей о завтраке.
    ...Утро наступило слишком быстро. Кливи проснулся усталый, сон не освежил его. Не вставая, Кливи ждал.
    - Где же спасатели? Времени у них была предостаточно, - решил Кливи. - Почему их еще нет? Если будут слишком долго мешкать, пантера...
Не надо было так думать. В ответ справа послышался звериный рык. Кливи встал и отошел подальше. Уж лучше иметь дело с волками... Об этом тоже не стоило думать, так как теперь к реву пантеры присоединилось рычание волчьей стаи.
Всех хищников Кливи увидел сразу. Справа из подлеска грациозно выступила зеленовато-желтая пантера. Слева он явственно различил силуэты нескольких волков. Какой-то миг он надеялся, что звери передерутся. Если бы волки напали на пантеру, Кливи удалось бы улизнуть... Однако зверей интересовал только пришелец. К чему им драться между собой, понял Кливи, когда налицо он сам, во всеуслышание транслирующий свои страхи и свою беспомощность?
    Пантера двинулась вперед. Волки оставались на почтительном расстоянии, по-видимому, намеренные удовольствоваться остатками ее трапезы, Кливи опять было попробовал взлететь по-птичьи, но пантера после минутного колебания продолжила свой путь. Кливи попятился к волкам, жалея, что некуда влезть. Эх, окажись тут скала или хотя бы приличное дерево...
   Но ведь рядом кусты! С изобретательностью, порожденной отчаянием, Кливи стал шестифутовым кустом. Вообще-то он понятия не имел, как мыслит куст, но старался изо всех сил. Теперь он цвел. А один из корней у него слегка расшатался. После недавней бури. Но все же, если учесть обстоятельства, он был отнюдь не плохим кустом. Краешком веток он заметил, что волки остановились. Пантера стала метаться вокруг него, пронзительно фыркнула и склонила голову набок. Ну право же, подумал Кливи, кому придет в голову откусить ветку куста? Ты, возможно, приняла меня за что-то другое, но на самом деле я всего-навсего куст. Не хочешь ведь набить себе рот листьями? И ты можешь сломать зуб о мои ветки. Слыханное ли дело, чтобы пантера поедала кусты? А ведь я и есть куст. Спроси у моей мамаши. Она тоже куст. Все мы кусты, исстари, с каменноугольного периода. Пантера явно не собиралась переходить в атаку. Однако не собиралась и удалиться. Кливи не был уверен, что долго протянет. О чем он теперь должен думать? О прелестях весны? О гнезде малиновок в своих волосах?
   На плечо к нему опустилась какая-то птичка. Ну не мило ли, подумал Кливи. Она тоже думает, что я куст. Намерена свить гнездо в моих ветвях. Совершенно прелестно. Все прочие кусты лопнут от зависти. Птичка легонько клюнула Кливи в шею. Полегче, подумал Кливи. Не надо рубить сук, на котором сидишь... Птичка клюнула еще раз, примериваясь. Затем прочно стала на перепончатые лапки и принялась долбить шею Кливи со скоростью пневматического молотка. Проклятый дятел, подумал Кливи, стараясь не выходить из образа. Он отметил, что пантера внезапно успокоилась. Однако когда птичка долбанула его шею пятнадцатый раз, Кливи не выдержал: он сгреб птичку и швырнул ею в пантеру. Пантера щелкнула зубами, но опоздала. Оскорбленная птичка произвела разведочный полет вокруг головы Кливи и упорхнула к более спокойным кустам. Мгновенно Кливи снова превратился в куст, но игра была проиграна. Пантера замахнулась на него лапой. Он попытался бежать, споткнулся о волка и упал. Пантера зарычала над его ухом, и Кливи понял, что он уже труп. Пантера оробела.
   Тут Кливи превратился в труп до кончиков горячих пальцев. Он лежал мертвым много дней, много недель. Кровь его давно вытекла. Плоть протухла. К нему не притронется ни одно здравомыслящее животное, как бы голодно оно ни было. Казалось, пантера с ним согласна. Она попятилась. Волки испустили голодный вой, но тоже отступили. Кливи увеличил давность своего гниения еще на несколько дней и сосредоточился на том, как ужасно он не удобоварим, как безнадежно неаппетитен. И в глубине души - он был в этом убежден - искренне не верил, что годится кому бы то ни было на закуску. Пантера продолжала пятиться, а за нею и волки. Кливи был спасен! Если надо, он может теперь оставаться трупом до конца дней своих. И вдруг до него донесся подлинный запах гниющей плоти. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что рядом опустилась исполинская птица! На Земле ее назвали бы стервятником. Кливи едва не расплакался. Неужто ему ничто не поможет? Стервятник подошел к нему вперевалочку. Кливи вскочил и ударил его ногой. Если ему и суждено быть съеденным, то уж, во всяком случае, не стервятником. Пантера с быстротой молнии явилась вновь, и на ее глупой пушистой морде, казалось, были написаны ярость и смятение. Кливи замахнулся металлическим стержнем, жалея, что нет поблизости дерева - забраться, пистолета - выстрелить или хоть факела - отпугнуть...
Факел! Кливи тотчас же понял, что выход найден. Он полыхнул пантере огнем в морду, и та отползла с жалобным визгом. Кливи поспешно стал распространяться во все стороны, охватывая пламенем кусты, пожирая сухую траву. Пантера стрелой умчалась прочь вместе с волками. Пришел его черед! Как он мог забыть, что всем животным присущ глубокий инстинктивный страх перед огнем!    Право же, Кливи будет самым огромным пожаром, какой когда-либо бушевал в этих местах.
Поднялся легкий ветерок и разнес его огонь по холмистой земле. Из-за кустов выскочили белки и дружно понеслись прочь. В воздух взмыли стаи птиц, а пантеры, волки и прочие хищники бежали бок о бок, забыв и помышлять о добыче, стремясь лишь уберечься от пожара — от него, Кливи! Кливи смутно сознавал, что отныне стал настоящим телепатом. С закрытыми глазами он видел все, что происходит вокруг, и все ощущал почти физически. Он наступал гудящим пламенем, сметая все на своем пути. И чувствовал страх тех, кто поспешно спасался бегством. Так и должно быть. Разве благодаря сообразительности и умению приспособиться человек не был всегда и везде царем природы? То же самое и здесь. Кливи торжествующе перепрыгнул через узенький ручеек в трех милях от старта, воспламенил группу кустов, запылал, выбросил струю пламени…Тут он почувствовал первую каплю воды. Он все горел, но одна капля превратилась в пять, потом в пятнадцать, потом в пятьсот. Он был прибит водой, а его пища - трава и кусты - вскоре промокли насквозь. Он начинал угасать. Это просто нечестно, подумал Кливи. По всем правилам он должен был выиграть. Он дал планете бой на ее условиях и вышел победителем... лишь для того, чтобы слепая стихия все погубила. Животные осторожно возвращались. Дождь хлынул как из ведра. У Кливи погас последний язычок пламени. Бедняга вздохнул и лишился чувств...

- ...Чертовски удачная работа. Ты берег почту до последнего, а это признак хорошего почтальона. Может, удастся выхлопотать тебе медаль.Кливи открыл глаза. Над ним, сияя горделивой улыбкой, стоял Почтмейстер. Кливи лежал на койке и видел над собой вогнутые металлические стены звездолета. Он находился на спасательном судне.
- Что случилось? — прохрипел он.
- Мы подоспели как раз вовремя, - ответил Почтмейстер. - Тебе пока лучше не двигаться. Еще немного - и было бы поздно.
Кливи почувствовал, как корабль отрывается от земли, и понял, что покидает планету З-М-22. Шатаясь, он подошел к смотровому окну и стал вглядываться в проплывающую внизу зеленую поверхность.
- Ты был на волосок от гибели, — сказал Почтмейстер, становясь рядом с Кливи и глядя вниз.
- Нам удалось включить увлажняющую систему как раз вовремя. Ты стоял в центре самого свирепого степного пожара из всех, что мне приходилось видеть.
Глядя вниз на безупречный зеленый ковер. Почтмейстер, видно, усомнился. Он посмотрел еще раз в окно, и выражение его лица напомнило Кливи обманутую пантеру.
- Постой... А как получилось, что на тебе нет ожогов?


БИТВА (Роберт ШЕКЛИ)

Верховный главнокомандующий Феттерер стремительно вошел в оперативный зал и рявкнул:
- Вольно!
Три его генерала послушно встали вольно.
- Лишнего времени у нас нет, - сказал Феттерер, взглянув на часы. - Повторим еще раз предварительный план сражения.
Он подошел к стене и развернул гигантскую карту Сахары.
- Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. Он ткнул в карту толстым пальцем. - В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал, левым - Вельзевул. Его Сатанинское Величество возглавит центр.
- Попахивает средневековьем, - пробормотал генерал Делл.
Вошел адъютант генерала Феттерера. Его лицо светилось счастьем при мысли об Обещанном Свыше.
- Сэр, - сказал он, - там опять священнослужитель.
- Извольте стать смирно, - строго сказал Феттерер. - Нам еще предстоит сражаться и победить.
- Слушаю, сэр, - ответил адъютант и вытянулся. Радость на его лице поугасла.
- Священнослужитель, гм? - Верховный главнокомандующий Феттерер задумчиво пошевелил пальцами.
После Пришествия, после того, как стало известно, что грядет Последняя Битва, труженики на всемирной ниве религий стали сущим наказанием. Они перестали грызться между собой, что само по себе было похвально, но, кроме того, они пытались забрать в свои руки ведение войны.
- Гоните его, - сказал Феттерер. - Он же знает, что мы разрабатываем план Армагеддона.
- Слушаю, сэр, - сказал адъютант, отдал честь, четко повернулся и вышел, печатая шаг.
- Продолжим, - сказал верховный главнокомандующий Феттерер. - Во втором эшелоне Сатаны расположатся воскрешенные грешники и различные стихийные силы зла. В роли его бомбардировочной авиации выступят падшие ангелы. Их встретят роботы-перехватчики
Делла. Генерал Делл угрюмо улыбнулся.
- После установления контакта с противником автоматические танковые корпуса Мак-Фи двинутся на его центр, поддерживаемые роботопехотой генерала Онгина, - продолжал Феттерер. - Делл будет руководить водородной бомбардировкой тылов, которая должна быть проведена максимально массированно. Я по мере надобности буду в различных пунктах вводить в бой механизированную кавалерию.
Вернулся адъютант и вытянулся по стойке смирно.
- Сэр, - сказал он, - священнослужитель отказался уйти. Он заявляет, что должен непременно поговорить с вами.
Верховный главнокомандующий Феттерер хотел было сказать "нет", но заколебался. Он вспомнил, что это все-таки Последняя Битва и что труженики на ниве религий действительно имеют к ней некоторое отношение. И он решил уделить священнослужителю пять минут.
- Пригласите его войти, - сказал он.
Священнослужитель был облачен в обычные пиджак и брюки, показывавшие, что он явился сюда не в качестве представителя какой-то конкретной религии. Его усталое лицо дышало решимостью.
- Генерал, - сказал он, - я пришел к вам как представитель всех тружеников на всемирной ниве религий - патеров, раввинов, мулл, пасторов и всех прочих. Мы просим вашего разрешения, генерал, принять участие в Битве Господней.
Верховный главнокомандующий Феттерер нервно забарабанил пальцами по бедру. Он предпочел бы остаться в хороших отношениях с этой братией. Что ни говори, а даже ему, верховному главнокомандующему, не повредит, если в нужный момент за него замолвят доброе слово...
- Поймите мое положение, - тоскливо сказал Феттерер. - Я - генерал, мне предстоит руководить битвой...
- Но это же Последняя Битва, - сказал священнослужитель. - В ней
подобает участвовать людям.
- Но они в ней и участвуют, - ответил Феттерер. - Через своих представителей, военных.
Священнослужитель поглядел на него с сомнением. Феттерер продолжал:
- Вы же не хотите, чтобы эта битва была проиграна, не так ли? Чтобы победил Сатана?
- Разумеется, нет, - пробормотал священник.
- В таком случае мы не имеем права рисковать, - заявил Феттерер. - Все правительства согласились с этим, не правда ли? Да, конечно, было бы очень приятно ввести в Армагеддон массированные силы человечества. Весьма символично. Но могли бы мы в этом случае быть уверенными в победе?
Священник попытался что-то возразить, но Феттерер торопливо продолжал:
- Нам же неизвестна сила сатанинских полчищ. Мы обязаны бросить в бой все лучшее, что у нас есть. А это означает - автоматические армии, роботы-перехватчики, роботы-танки, водородные бомбы.
Священнослужитель выглядел очень расстроенным.
- Но в этом есть что-то недостойное, - сказал он. - Неужели вы не могли бы включить в свои планы людей?
Феттерер обдумал эту просьбу, но выполнить ее было невозможно. Детально разработанный план сражения был совершенен и обеспечивал верную победу. Введение хрупкого человеческого материала могло только все испортить. Никакая живая плоть не выдержала бы грохота этой атаки механизмов, высоких энергий, пронизывающих воздух, всепожирающей силы огня. Любой человек погиб бы еще в ста милях от поля сражения, так и не увидев врага.
- Боюсь, это невозможно, - сказал Феттерер.
- Многие, - сурово произнес священник, - считают, что было ошибкой поручить Последнюю Битву военным.
- Извините, - бодро возразил Феттерер, - это пораженческая болтовня. С вашего разрешения...
Он указал на дверь, и священнослужитель печально вышел.
- Ох, уж эти штатские, - вздохнул Феттерер. - Итак, господа, ваши войска готовы?
- Мы готовы сражаться за Него, - пылко произнес генерал Мак-Фи. - Я могу поручиться за каждого автоматического солдата под моим началом. Их металл сверкает, их реле обновлены, аккумуляторы полностью заряжены. Сэр, они буквально рвутся в бой.
Генерал Онгин вышел из задумчивости.
- Наземные войска готовы, сэр.
- Воздушные силы готовы, - сказал генерал Делл.
- Превосходно, - подвел итог генерал Феттерер. - Остальные приготовления закончены. Телевизионная передача для населения всего земного шара обеспечена. Никто, ни богатый, ни бедный, не будет лишен зрелища Последней Битвы.
- А после битвы... - начал генерал Онгин и умолк, поглядев на Феттерера.
Тот нахмурился. Ему не было известно, что должно произойти после битвы. Этим, по-видимому, займутся религиозные учреждения.
- Вероятно, будет устроен торжественный парад или еще что-нибудь в этом роде, - ответил он неопределенно.
- Вы имеете в виду, что мы будем представлены... Ему? - спросил генерал Делл.
- Точно не знаю, - ответил Феттерер, - но вероятно. Ведь все-таки... Вы понимаете, что я хочу сказать.
- Но как мы должны будем одеться? - растерянно спросил генерал Мак-Фи. - Какая в таких случаях предписана форма одежды?
- Что носят ангелы? - осведомился Феттерер у Онгина.
- Не знаю, - сказал Онгин.
- Белые одеяния? - предположил генерал Делл.
- Нет, - твердо ответил Феттерер. - Наденем парадную форму, но без орденов.
Генералы кивнули. Это отвечало случаю.
И вот пришел срок.
В великолепном боевом облачении силы Ада двигались по пустыне. Верещали адские флейты, ухали пустотелые барабаны, посылая вперед призрачное воинство. Вздымая слепящие клубы песка, танки-автоматы генерала Мак-Фи ринулись на сатанинского врага. И тут же бомбардировщики-автоматы Делла с визгом пронеслись в вышине, обрушивая бомбы на легионы погибших душ. Феттерер мужественно бросал в бой свою механическую кавалерию. В этот хаос двинулась роботопехота Онгина, и металл сделал все, что способен
сделать металл.
Орды адских сил врезались в строй, раздирая в клочья танки и роботов. Автоматические механизмы умирали, мужественно защищая клочок песка. Бомбардировщики Делла падали с небес под ударами падших ангелов, которых вел Мархозий, чьи драконьи крылья закручивали воздух в тайфуны. Потрепанная шеренга роботов выдерживала натиск гигантских злых духов,
которые крушили их, поражая ужасом сердца телезрителей во всем мире, не отводивших зачарованного взгляда от экранов. Роботы дрались как мужчины, как герои, пытаясь оттеснить силы зла.
Астарот выкрикнул приказ, и Бегемот тяжело двинулся в атаку. Велиал во главе клина дьяволов обрушился на заколебавшийся левый фланг генерала Феттерера. Металл визжал, электроны выли в агонии, не выдерживая этого натиска.
В тысяче миль позади фронта генерал Феттерер вытер дрожащей рукой вспотевший лоб, но все так же спокойно и хладнокровно отдавал распоряжения, какие кнопки нажать и какие рукоятки повернуть. И великолепные армии не обманули его ожиданий. Смертельно поврежденные роботы поднимались на ноги и продолжали сражаться. Разбитые, сокрушенные, разнесенные в клочья завывающими дьяволами, роботы все-таки удержали свою позицию. Тут в контратаку был брошен Пятый корпус ветеранов, и вражеский
фронт был прорван.
В тысяче миль позади линии огня генералы руководили преследованием.
- Битва выиграна, - прошептал верховный главнокомандующий Феттерер, отрываясь от телевизионного экрана. - Поздравляю, господа.
Генералы устало улыбнулись.
Они посмотрели друг на друга и испустили радостный вопль. Армагеддон был выигран, и силы Сатаны побеждены.
Но на их телевизионных экранах что-то происходило.
- Как! Это же... это... - начал генерал Мак-Фи и умолк.
Ибо по полю брани между грудами исковерканного, раздробленного металла шествовала Благодать.
Генералы молчали.
Благодать коснулась изуродованного робота. И роботы зашевелились по всей дымящейся пустыне. Скрученные, обгорелые, оплавленные куски металла обновлялись.
И роботы встали на ноги.
- Мак-Фи, - прошептал верховный главнокомандующий Феттерер. - Нажмите на что-нибудь - пусть они, что ли, на колени опустятся.
Генерал нажал, но дистанционное управление не работало.
А роботы уже воспарили к небесам. Их окружали ангелы господни, и роботы-танки, роботопехота, автоматические бомбардировщики возносились все выше и выше.
- Он берет их заживо в рай! - истерически воскликнул Онгин. - Он берет в рай роботов!
- Произошла ошибка, - сказал Феттерер. - Быстрее! Пошлите офицера связи... Нет, мы поедем сами.
Мгновенно был подан самолет, и они понеслись к полю битвы. Но было уже поздно: Армагеддон кончился, роботы исчезли, и Господь со своим воинством удалился восвояси.


ТОРГОВЦЫ БОЛЬЮ (Роберт СИЛВЕРБЕРГ)

   Засигналил видеофон, Нортроп слегка нажал локтем на переключатель и услышал голос Маурильо:
– У нас гангрена, шеф. Ампутация вечером.
При мысли об операции у Нортропа участился пульс.
– Во сколько она обойдется? – спросил он.
– Пять тысяч, и все будет тип-топ.
– С анестезией?
– Конечно, – ответил Маурильо. – Я пытался договориться иначе.
– А сколько ты предложил?
– Десять. Но ничего не вышло.
Нортроп вздохнул.
– Что ж, придется мне самому уладить это дело. Куда положили больного?
– В Клинтон-Дженерэл. Он под опекой, шеф.
Нортроп вскинул густые брови и впился взглядом в экран.
– Под опекой?! – зарычал он. – И ты не сумел заставить их согласиться?
Маурильо вмиг осунулся.
– Его опекают родственники, шеф. Они уперлись. Старик вроде не возникал, но родственники…
– Хорошо. Оставайся на месте. Я приеду сам, – раздраженно бросил Нортроп.
Он выключил видеофон, достал два чистых бланка на случай, если родственники откажутся от его предложений. Гангрена гангреной, а десять кусков – это все-таки десять кусков. Бизнес есть бизнес. Телесеть назойливо напоминала о себе. Он должен был либо поставлять продукцию, либо убираться вон.
Нортроп нажал большим пальцем на кнопку робота-секретаря.
– Подайте мою машину через тридцать секунд. К выходу на Саут-стрит.
– Слушаюсь, мистер Нортроп.
– Если кто-нибудь зайдет ко мне в эти полчаса, записывайте. Я отправляюсь в больницу Клинтон-Дженерэл, но не хочу, чтобы меня там беспокоили.
– Слушаюсь, мистер Нортроп.
– Если позвонит Рэйфилд из управления телесети, передайте, что я достаю для него «красавчика». Скажите ему… да, скажите ему, черт побери, что я позвоню через час. Все.
– Слушаюсь, мистер Нортроп.
Нортроп кинул сердитый взгляд на робота и вышел из кабинета.
Гравитационный лифт почти мгновенно опустил его с сорокового этажа вниз. У выхода, как было приказано, ждала машина – длинный лакированный «фронтенак-08» с пузырчатым верхом. Разумеется, пуленепробиваемый. На режиссеров-постановщиков телесети нередко совершали покушения всякие сумасшедшие.
Нортроп удобно устроился, откинувшись на спинку плюшевого сиденья.
Машина спросила, куда ехать, и он назвал адрес.
– А не принять ли мне стимулирующую таблетку? – сказал Нортроп.
Из автомата в передней панели выкатилась таблетка. Нортроп тут же ее проглотил. «Ну и надоел же ты мне, Маурильо, – подумал он. – Неужели ты не можешь обработать их без меня? Ну хотя бы разок?» Он уже решил про себя: Маурильо должен уйти. Сеть не терпит слабонервных.
Это была старая больница. Она помещалась в одном из допотопных архитектурных чудищ, которые строили из зеленого стекла шесть – десять лет назад, – плоское безликое сооружение, безвкусное и некрасивое.
Парадная дверь засветилась радугой, и Нортроп вошел в здание. В нос ударил знакомый больничный запах. Большинству людей он не нравился, но только не Нортропу. Для него это был запах долларов.
Больница была настолько старой, что ее еще обслуживали медицинские сестры и санитары. Конечно, по коридорам сновало множество роботов, тем не менее режиссеру попадались то чопорные медицинские сестры средних лет, которые толкали перед собой передвижные столики с маисовой кашей, то дряхлые старики, методично двигавшие половой щеткой. В начале своей карьеры на телевидении Нортроп сделал документальный фильм об этих живых ископаемых больничных коридоров. Он получил за него премию. В памяти режиссера всплывали кадры, запечатлевшие и медицинских сестер с дряблыми лицами, и сверкающих роботов; фильм был ярким свидетельством бесчеловечности новых больниц. С тех пор много воды утекло. Теперь от режиссеров требовали иного, особенно после того, как были изобретены интенсификаторы восприятия и телемедицина превратилась в подлинное искусство.
Робот проводил Нортропа до палаты номер семь. Там его поджидал Маурильо, маленький, самоуверенный человечек, которому сейчас явно недоставало спокойствия. Он понимал, что допустил промах. Маурильо просиял заученной улыбкой и сказал Нортропу:
– Вы очень быстро добрались, шеф.
– А сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы я успел спасти дело? парировал Нортроп.
– Где больной?
– Здесь, почти в самом конце палаты. Видите занавеску? Я ее приподнял, чтобы мы могли уместиться вместе с наследниками, то есть родственниками больного.
– Проводите меня, – попросил Нортроп. – Кто из них опекун?
– Старший сын, Гарри. С ним надо поосторожней. Очень уж жадный.
– А кто из нас щедрый? – вздохнул Нортроп.
Они стояли у занавески. Маурильо раздвинул ее. В длинной палате волновались больные. «Доходяги, мои потенциальные клиенты, – подумал Нортроп. – В мире полным-полно разных болезней, одни порождают другие». Он прошел за занавеску. На постели лежал обессилевший – кожа да кости мужчина с изможденным землистым лицом, обросшим щетиной. Возле кровати стоял робот, от которого под одеяло тянулась трубка для внутривенного вливания.
Пациенту на вид было не менее девяноста. "Даже если сбросить десяток лет на болезнь, все равно очень старый", – подумал Нортроп.
Режиссер оказался среди родственников.
Их было восемь: пятеро женщин – и уже немолодые, и девочки-подростки; трое мужчин – старший лет пятидесяти и двое сорокалетних. Сыновья, племянницы, внучки, решил Нортроп.
– Я понимаю, какая вас постигла трагедия, – печально проговорил он. – Мужчина в расцвете лет, глава счастливого семейства… – Нортроп пристально посмотрел на больного. – Но я уверен, что он поднимется. В нем столько нерастраченных сил.
– Гарри Гарднер, – представился старший из родственников. – Вы из телесети?
– Режиссер-постановщик, – ответил Нортроп. – Обычно я не приезжаю в больницы сам, но мой помощник сообщил, что здесь возникла особо тонкая ситуация. Ах, каким героем был ваш отец…
Больной так и не очнулся от сна. Выглядел он плохо.
– Мы уже договорились, – предупредил Гарри Гарднер. – Пять тыщ и баста.
Мы бы никогда не пошли на это, если б не больничные счета. Они запросто пустят по миру любого.
– Прекрасно вас понимаю, – продолжал Нортроп самым елейным голосом. – Поэтому мы готовы на встречное предложение. Мы достаточно осведомлены о губительном воздействии больничных счетов на бюджет небогатых семей, даже сегодня, когда социальное обеспечение получило такое развитие. Вот почему мы можем вам предложить…
– Нет! Без анестезии мы не согласны! – В разговор вступила одна из дочерей, полная скучная особа с бесцветными тонкими губами. – Мы не позволим обречь отца на страдания.
Нортроп снисходительно улыбнулся.
– Он лишь на мгновение почувствует боль. Поверьте мне. Мы применим анестезию сразу же после ампутации. Просто нам нельзя упустить эту исключительную секунду…
– Вы не правы. Он очень стар и нуждается в самом лучшем лечении! Боль может убить его.
– Наоборот, – вкрадчиво возразил Нортроп. – Научные исследования показали, что при ампутации боль зачастую благотворно влияет на состояние оперируемых. Понимаете, она создает нервный шок, который воздействует подобно анестезирующим средствам без всяких вредных побочных явлений, какие возникают при химиотерапии. А раз уж векторы опасности находятся под контролем врачей, они в силах применить обычные обезболивающие препараты и… – он глубоко вздохнул и обрушил на собеседников поток слов, стремясь нанести неотразимый удар, – при дополнительной оплате, которую мы гарантируем, вы сможете обеспечить вашему дорогому родственнику наилучшее медицинское обслуживание. Вам не придется ни в чем ему отказывать.
Родственники обменялись недоверчивыми взглядами.
– Сколько вы предлагаете за это наилучшее медицинское обслуживание? поинтересовался Гарри Гарднер.
– Разрешите мне осмотреть его ногу? – ответил Нортроп вопросом на вопрос.
Простыню тут же подняли. Нортроп бросил пристальный взгляд на ногу.
Скверный случай. Нортроп не был врачом, но он соприкасался с медициной целых пять лет и за это время успел на непрофессиональном уровне изучить ряд болезней. Режиссер понимал, что старик – в плохой форме. Нога вдоль икры, казалось, была обожжена, и рану лечили лишь наипримитивнейшими средствами. Затем, пребывая в счастливом невежестве, семейка оставила старика гнить, пока не началась гангрена. Нога почернела, лоснилась и раздулась от середины икры до кончиков пальцев. Пораженная плоть казалась дряблой и разложившейся. У Нортропа возникло ощущение, будто он, протянув руку, может запросто отломить опухшие пальцы.
Больной был обречен.
Закончится операция удачно или нет, в любом случае старик уже прогнил до кишок. Если его не прикончит боль при ампутации, он все равно умрет от истощения. Великолепная модель для яркого шоу. Такое тошнотворное страдание во имя искупления собственных грехов жадно проглатывали миллионы зрителей.
– Предлагаю пятнадцать тысяч, – начал Нортроп, оторвав взгляд от ноги, – если вы позволите назначенным телесетью хирургам ампутировать на наших условиях. Кроме того, мы заплатим за операцию.
– Но…
– Мы также принимаем на себя издержки, связанные с послеоперационным уходом за вашим отцом, – мягко добавил Нортроп. – И пусть он проведет в больнице полгода, мы оплатим все до последнего цента, не пожалеем доходов от телепередачи и даже дополнительных затрат.
Режиссер надежно подцепил их на крючок. Они были у него в кармане.
Нортроп заметил, каким жадным блеском засветились глаза родственников. Они стояли на пороге разорения, а он спас всех, да и зачем анестезия, когда ногу отпилят. И сейчас-то старик дышит на ладан. Несомненно, он ничего не почувствует. Наверняка не почувствует.
Нортроп достал бумаги: бланки отказов, контракты на повторную демонстрацию ленты в Латинской Америке, чеки на оплату расходов и прочее.
Он приказал Маурильо быстро сбегать за секретарем, и через несколько мгновений сияющий никелем робот заполнил необходимые документы.
– Будьте любезны, поставьте здесь свою подпись, мистер Гарднер…
Нортроп протянул ручку старшему сыну больного. Подписано, скреплено печатью, отправлено по назначению.
– Операцию назначим на сегодняшни вечер, – заключил Нортроп. – Я тотчас вызову сюда нашего хирурга. Одного из лучших специалистов в телесети. Мы обеспечим вашему отцу прекрасное лечение.
Он положил документы в карман.
Дело было улажено. Может, операция без анестезии и сущее варварство, думал Нортроп. Но в конце концов он тут ни при чем. Просто поставляет зрителям то, что они желают. А они желают купаться в потоках льющейся крови, пощекотать себе нервишки.
Да и какое значение вся эта возня имеет для больного? Любой опытный врач скажет, что дни его сочтены. Старика не спасет операция. И анестезия не спасет. Если он не умрет от гангрены, то его наверняка прикончит послеоперационный шок. В худшем случае… несколько минут страданий под скальпелем… но по крайней мере родных старика не будет преследовать мысль о разорении.
– Не думаете ли вы, шеф, что мы кое-чем рискуем? – обратился Маурильо к режиссеру при выходе из больницы. – Я имею в виду расходы на послеоперационное лечение.
– Чтобы заполучить нужный товар, приходится порой рисковать, – ответил Нортроп.
– Но счет может превысить пятьдесят – шестьдесят тысяч долларов. Разве это выгодно для телесети?
Нортроп усмехнулся.
– Мы с тобой поживем, и неплохо. Гораздо дольше старика. А ему и до утра не дотянуть. Мы не рискуем ни единым центом, Маурильо, ни одним паршивым центом.
Вернувшись к себе, Нортроп передал документы своим помощникам, запустил маховик предстоящей съемки и подготовил рекламу на целый день.
Осталась грязная работа. Ему предстояло избавиться от Маурильо.
Разумеется, об увольнении не могло быть и речи. У Маурильо был надежный контракт, как и у санитаров в больнице, как и, у всех тех, кто не занимал руководящих постов. Вероятно, следует перебросить его на верхний этаж.
В последнее время режиссера все чаще и чаще не удовлетворяла работа маленького человечка. А сегодняшний день окончательно показал – у Маурильо отсутствовала настоящая хватка. Он не знал, как довести до конца выгодное дело. Почему Маурильо не решился гарантировать послеоперационный уход за стариком? «Раз на него нельзя положиться, – сказал себе Нортроп, – то зачем он мне нужен?» В телесети полным-полно ассистентов, которые с радостью займут его место.
С двумя Нортроп уже переговорил. И сделал выбор: он возьмет Бартона, молодого сотрудника, который уже год занимается у него оформлением деловых бумаг. Нынешней весной в Лондоне Бартон прекрасно справился с заданием по авиакатастрофе. У него было утонченное чувство ужасного. Нортроп поработал с ним в прошлом году во время пожара на всемирной ярмарке в Джуно. Да, Бартон подходил во всех отношениях.
Сейчас остается самое неприятное. К тому же затея может и провалиться.
Нортроп вызвал Маурильо по видеофону, хотя помощник находился рядом, через две комнаты; такие беседы никогда не велись с глазу на глаз.
– У меня хорошие новости, Тед. Мы перебрасываем тебя на новую программу.
– Перебрасываете…
– Да-да. Мы тут говорили сегодня утром и решили, что просто-напросто губим твой талант на всех этих кроваво-кишечных шоу. Для твоих способностей нужно более широкое поле деятельности. Потому и переводим тебя в «Мир детей». Думаем, ты там раскроешься полностью. Ты, Сэм Клайн и Эл Брэген – чем не потрясная команда!
Нортроп заметил, как расплылось пухлое лицо Маурильо. Помощник режиссера все вычислил моментально: в их программе он был вторым после Нортропа, а в новой, значительно менее важной, становился третьестепенным.
Зарплата не имела значения, все равно большую ее часть высасывали налоги и поборы. Маурильо получил пинок и прекрасно это понимал.
Согласно правилам грязной игры, Маурильо должен был сделать вид, что ему выпала великая честь. Но он не собирался их соблюдать.
– Вы поступили так, потому что я промахнулся со стариком? – прищурился Маурильо.
– Почему ты думаешь…
– Я проработал с вами три года! Целых три года, а вы меня вышвырнули на помойку!
– Тебе же сказали, Тед, мы решили предоставить тебе больше возможностей для самовыражения. Это для тебя шаг вверх по ступенькам служебной лестницы. Это…
Полное лицо Маурильо набухло от гнева.
– Это значит, что вы списываете меня в утиль, – с горечью подхватил он.
– Конечно, все хорошо, не так ли, Нортроп? Судьбе угодно, чтобы я потрудился на другом поприще. Я уйду вовремя, ведь неудобно заставлять вас выживать своего помощника. Можете делать все что угодно с моим должностным контрактом и…
Нортроп поспешно отключил видеофон.
"Идиот! – проклинал он в душе Маурильо. – Толстый коротышка-идиот!
Пусть катится к черту!" Он сбросил со стола канцелярский мусор, выкинул из головы Теда Маурильо с его проблемами. Такова была жизнь, жизнь без прикрас. Маурильо просто не в силах идти в ногу ее временем, вот и все.
Нортроп собрался ехать домой. – Закончился трудный день.
Вечером в восемь часов Нортропу сообщили, что старого Гарднера подготовили к операции. В десять позвонил главный хирург телесети доктор Стил и доложил, что она оказалась неудачной.
– Он скончался, – проговорил Стил ровным, бесстрастным голосом. – Мы сделали все, что могли, но больной находился в скверном состоянии.
Образовались тромбы, сердце просто-напросто разорвалось. Ни черта у нас не вышло.
– А ногу отрезали?
– Да, конечно. Уже после того, как он умер.
– Все записали на видеоленту?
– Сейчас обрабатываем.
– Хорошо, – бросил Нортроп. – Спасибо за звонок.
– Сожалею о неудаче.
– Не волнуйтесь, – успокоил Нортроп. – С кем не случается.
Утром Нортроп ознакомился с отснятым материалом. Просмотр проходил в зале на двадцать третьем этаже, все заинтересованные лица сидели рядом: его новый помощник Бартон, несколько заведующих отделами, два монтажера.
Холеные девицы с соблазнительными грудями раздавали наушники-усилители.
Роботов сюда не пускали.
Нортроп надел наушники. Сработал контакт, и он почувствовал знакомый импульс волнения. Когда включился усилитель восприятия, излучение на миг рассеялось по залу. Экран прояснился.
На нем возник старик. И гангренозная нога. И доктор Стил, полный сил и энергии, с ямочкой на подбородке, лучший хирург сети; его талантливая голова стоила двести пятьдесят тысяч долларов в год. В руке Стила сверкал скальпель.
Нортроп начал потеть. Биотоки чужого возбужденного мозга передавались через усилитель, и режиссер ощутил, как вздрогнула гангренозная нога, как по лбу старика разлилось слабое облако боли, ощутил упадок сил и предсмертное состояние восьмидесятилетнего человека.
Пока суетились сестры, готовя Гарднера к ампутации, доктор Стил проверял электронный скальпель. На готовую для демонстрации ленту належится музыка и дикторский текст – сладкое к горькой пилюле, а сейчас Нортроп видел перед собой лишь немые кадры и чувствовал биотоки мозга больного.
Голая нога заняла пол-экрана.
В тело вонзился скальпель.
Нортроп содрогнулся, ему передалась чужая боль. Он ощутил ее, неистовую, жгучую, адскую, пронизавшую все его существо, когда скальпель рассек воспаленную плоть и гниющую кость. Нортропа била дрожь, он закусил нижнюю губу и сжал кулаки. Но вот мучения кончились.
Боль ушла. Сменилась катарсисом. Нога больше не посылала импульсы усталому мозгу. Наступил шок, убивший боль, и с ним пришло успокоение.
Стил продолжал операцию, принесшую смерть старику. Он снова пришивал ампутированную ногу к навсегда уснувшему телу.
Замелькали темные кадры, и экран погас. Позднее съемочная группа увяжет отснятый материал с интервью, которые дадут родственники старика Гарднера, может быть, добавит кадры похорон, высказывания ученых по проблемам гангрены у людей пожилого возраста. Но это уже незначительные детали.
Главное – запись передала то, чего требовали зрители: подлинное, тошнотворное ощущение чужой боли, они его получили в полной мере. Это был бой гладиаторов без гладиаторов, мазохизм под личиной борьбы за здоровье человека. Запись получилась. Лента завладеет миллионами зрителей.
Нортроп смахнул пот со лба.
– Похоже, мы устроили для себя неплохое представление, ребята, – с удовлетворением заключил он.
Это чувство удовлетворения не покидало его, когда он возвращался домой.
Весь день прошел в напряженных трудах: Нортроп вместе с помощниками доводил запись до полной кондиции, монтировал кадры, отшлифовывал детали.
Он наслаждался искусной работой. Она помогала забыть омерзение, вызванное кое-какими картинами.
Когда Нортроп покидал здание, уже опустилась ночь. Он миновал главный выход; навстречу ему из темноты шагнул нескладный человек невысокого роста с усталым лицом. Он сильной рукой схватил Нортропа и грубо втолкнул назад в вестибюль.
Сначала Нортроп его не узнал. Перед ним было пустое, невыразительное лицо, стертое лицо мужчины средних лет. Потом он догадался.
Гарри Гарднер. Сын умершего старика.
– Убийца! – пронзительно закричал Гарднер. – Ты убил его! Он бы жил сейчас, если б применили анестезию! Подонок, ты убил его, чтобы телезрители пощекотали свои нервишки!
Нортроп окинул взглядом вестибюль. К выходу кто-то приближался.
Режиссер облегченно вздохнул. Надо ошеломить это ничтожество, чтобы он в страхе кинулся прочь.
– Послушайте, – начал Нортроп, – мы применили все самые последние достижения медицины, все, что она могла дать для здоровья вашего отца. Мы обеспечили ему самое лучшее обслуживание. Мы…
– Вы убили его!
– Нет, – возразил Нортроп, но больше ничего не успел сказать, ибо увидел стальной блеск бластера в тяжелой руке человека с невыразительным лицом.
Нортроп отпрянул назад. Поздно. Гарднер нажал на спуск, затвор ослепительно засиял, и огненный луч вонзился в живот режиссера с такой же силой, с какой скальпель хирурга рассек больную гангренозную ногу старика.
Гарднер стремительно бросился прочь. Его ботинки загромыхали по мраморному полу. Нортроп упал, прижав руки к животу.
Луч прожег костюм режиссера. В его животе зияла рана, огонь пронзил тело, внутренности на ширину восемь дюймов и дюйма четыре в глубину. Боль еще не пришла. Нервы Нортропа пока не получили послания от оглушенного мозга.
Но вот они получили его; Нортроп извивался, бился в предсмертных муках, на этот раз собственных.
Он услышал шаги.
– Боже! – воскликнул чей-то голос.
Нортроп, превозмогая боль, открыл глаза: Маурильо. Но почему именно Маурильо?
– Доктора, – прохрипел режиссер. – Скорее! Господи, какая мука! Помоги мне, Тед!
Маурильо посмотрел на Нортропа и улыбнулся. Он молча сделал несколько шагов к таксофону, опустил жетон и, ударив кулаком по аппарату, заставил его сработать.
– Пришлите фургон, срочно. У меня есть товар, шеф.
Нортроп корчился в нестерпимых страданиях. Маурильо присел рядом с ним.
– Доктора, – умолял Нортроп. – Хотя бы укол… Сделай укол. Боль…
– Вы желаете, чтобы я убил боль? – засмеялся Маурильо. – Нет уж, дудки!
Держитесь, пока есть силы. Надо протянуть до тех пор, пока мы не наденем на вашу голову шляпу с проводами и не отснимем картинки.
– Но вы уже не работаете на меня, вас перевели…
– Конечно, – ответил Маурильо. – Я перешел в "Трансконтиненталь". Они тоже начинают лепить кроваво-кишечные шоу.
Нортроп изумленно раскрыл рот. "Трансконтиненталь" – это же мелкая пиратская компания, которая сбывает ленты в страны третьего мира, бог знает куда!"У них даже нет собственной сети, – подумал Нортроп. – Они никому не платят. Какая жалкая участь – умереть в адских муках ради выгоды подлых торговцев видеозаписями. В такое мог вляпаться только Маурильо".
– Укол! Ради бога, Маурильо, укол!
– Ничего не могу поделать. Фургон вот-вот будет здесь. Они вас заштопают, и мы все чудненько отснимем.
Нортроп закрыл глаза. Он чувствовал, как расползаются внутренности, как их пожирает пламя. Он страстно хотел умереть, обмануть Маурильо.
Напрасно. Нортроп продолжал жить и страдать.
Он протянул еще час. Достаточно для того, чтобы отсняли агонию. Перед самым концом его охватила злая обида – он стал героем чужой программы.


СЛАБАК (Роберт СИЛВЕРБЕРГ)

   Фосс стоял перед коттеджем коменданта колонии, чувствуя, как гигантская лапа тяготения чужой планеты прижимает его к земле. Из последних сил он старался не сутулиться и держаться прямо. На планете земного типа его мускулистое тело весило сто семьдесят фунтов, на Сандовале IX они обратились в триста шесть.
    Адапты, кучкой стоявшие на другой стороне широкой улицы, насмешливо улыбались. С крепкими сухожилиями, ширококостные, они не испытывали никаких неудобств от чуть ли не двойной силы тяжести Сандовала IX. Наоборот, они родились, чтобы жить на этой планете,
именно здесь они чувствовали себя как рыба в воде. И открыто наслаждались дискомфортом, который испытывал Фосс. Тот вновь постучал в дверь. Ему ответила тишина. Фосс повернулся к адаптам.
- Эй, вы! Где Холдейн? Мне он нужен.
- Он там, землянин, - после долгой паузы лениво ответил один из них. - Стучи громче. В конце концов он услышит, - и адапт расхохотался.
    Фосс сердито забарабанил кулаками в дверь. Каких трудов ему это стоило! Казалось, руки движутся сквозь густую патоку. На этот раз дверь отворилась. Появившийся на пороге комендант Холдейн недовольно уставился на Фосса. Как и все адапты на Сандовале IX, Холдейн был невысок ростом, пять футов и четыре дюйма, но непомерно широк в плечах и бедрах. Шея его напоминала толстую колонну, ляжки казались необъятными. Генная инженерия создала такой тип людей специально для планет с повышенной гравитацией, вроде Сандовала IX.
- В чем дело? - прогремел Холдейн. - Ты тут новичок, землянин? Что-то я не видел тебя раньше.
- Я только что прилетел, - Фосс махнул рукой в сторону высящейся на поле космодрома золотистой иглы двухместного звездолета. - С Эгри М. Я ищу одного человека. Может, вы мне поможете?
    По лицу Фосса стекали ручейки пота. Кроме всего прочего, на Сандовале IX было еще и жарко.
- Это вряд ли, - ответил Холдейн. - У нас тут не бюро находок.
- Я хочу лишь кое-что узнать, - настаивал Фосс. - О другой помощи я и не прошу. Адапт пожал плечами.
- Никто и не собирается помогать тебе, землянин, попросишь ты об этом или нет.
- Я сказал, что ничего не прошу, - отрезал Фосс.
- Отлично. Проходи в дом, и я тебя выслушаю.
    В гостиной им встретилась женщина, с широченными бедрами, большой грудью, плоским
лицом. Фоссу она показалась отвратительной, но адапты придерживались иных эталонов красоты. Ее телосложение идеально подходило для рождения детей на тяжелых планетах. И, судя по двум крепеньким карапузам, игравшим на полу, она успешно реализовывала предоставленные ей возможности.
- Моя жена, - не останавливаясь, буркнул Холдейн. - И мои дети.
    Фосс механически улыбнулся и последовал за комендантом. Тот прошел в маленькую, обшарпанную комнатенку, вероятно, его кабинет, и плюхнулся в пневмокресло, даже не предложив Фоссу сесть. Но Фосс без приглашения уселся на небольшой стул, достаточно прочный, чтобы выдержать слона. Ему сразу стало легче. Пневматика взяла на себя увеличенное тяготение Сандовала IX.
- Как тебя зовут, и что тебе здесь нужно? - недружелюбно спросил Холдейн.
- Уэб Фосс. Я - землянин, советник гражданского правительства Эгри М. Две недели назад моя жена... сбежала от меня на эту планету. Я хочу отвезти ее назад.
- Откуда ты знаешь, что она здесь?
- Знаю. Пусть вас это не беспокоит. Я подумал, что вы можете оказать содействие в ее поисках.
- Я?! - насмешливо воскликнул Холдейн. - Я всего лишь чиновник, местный администратор. Она может быть где угодно. На Сандовале IХ больше двадцати поселений.
- Двадцать - не такое уж большое число, - заметил Фосс. - Если понадобится, я побываю во всех.
    По лицу Холдейна пробежала улыбка. Из ящика стола он достал бутылку, налил полстакана, глотнул розоватой жидкости.
- Мистер Фосс, адапты не очень жалуют землян. На обычных планетах на нас смотрят, как на людей второго сорта. Дешевые отели, плохое обслуживание и тому подобное. "Посмотрите, вон идет адапт. Какой же он смешной". Ты знаешь, что я имею в виду?
- Знаю. И, как могу, борюсь с невежеством. Многие не понимают, что адапты - такие же люди и без них десятки миров остались бы неосвоенными. Но...
- Довольно проповедей. Нам хорошо известно, что мы происходим от землян, но у вас об этом почему-то забыли. Черт побери, мы такие же люди и даже лучше вас, мягкотелых землян, которые не протянули бы и года на такой планете, как Сандовал IX!
        - При чем тут лучше или хуже? - пожал плечами Фосс. - Вы приспособлены для жизни при повышенной силе тяжести. В конце концов для этого вам изменили гены. На планетах земного типа мы чувствуем себя более уверенно. Все относительно. Но моя жена...
- Твоя жена здесь. Не в этой колонии, но на Сандовале IX.
- Где она?
- Это твои трудности.
    Фосс поднялся на ноги, преодолевая тяготение планеты.
- Вы знаете, где она. Почему бы не сказать мне об этом?
- Ты - землянин, - спокойно ответил Ходдейн. - Супермен. Вот и ищи ее сам.
   Фосс молча повернулся и, пройдя через гостиную мимо жены и детей Холдейна, вышел на улицу. Он старался держаться прямо и, превозмогая боль в икрах, не подволакивать ноги, а идти пружинистой походкой, словно и не давила не него почти удвоенная сила тяжести Сандовала IX.
   От Холдейна он и не ожидал ничего иного. Слишком редко адапт получал возможность посчитаться с землянином. Обычно объектом насмешек становился именно он, испуганный, ничего не понимающий, пытающийся приспособиться к значительно меньшему тяготению или пьянящей кислородной атмосфере. Адапты осваивали планеты, в атмосфере которых
содержалось восемь или десять процентов кислорода. Двадцать процентов пьянили их почище вина. Теперь роли переменились, и адапты брали свое. В кои веки землянин решился сунуться в их мир. Они не собирались облегчать ему жизнь. Но Кэрол здесь... И он ее найдет. Несмотря ни на что.
    Адапты так и стояли на другой стороне улицы. Фосс пересек мостовую, но при его приближении они разошлись в разные стороны, словно не желая иметь ничего общего с худым, насупившимся землянином.
- Постойте! - крикнул Фосс. - Я хочу поговорить с вами.
Они не сбавили шага.
- Постойте!
    Из последних сил Фосс рванулся вперед и схватил за воротник рубашки одного из адаптов. Тот был на голову ниже Фосса.
- Я же просил вас подождать. Я хочу с вами поговорить.
- Отпусти меня, землянин, - процедил адапт.
- Я сказал, что хочу поговорить с вами!
    Адапт вырвался и ударил Фосса. Тот видел приближающийся кулак, направленный ему в лицо, но ничего не мог поделать. Придавленное гравитацией тело отказывалось подчиниться. Попытка отклониться ни к чему не привела, и в следующее мгновение Фосс покатился по земле.
Осторожно ощупав челюсть, он с удивлением обнаружил, что она цела. Фосс понял, что адапт лишь слегка толкнул его. Не сдержи он удара, исход был бы смертельным. Фосс медленно поднялся. Адапт стоял, воинственно расставив ноги.
- Хочешь еще?
- Нет, одного раза достаточно, - челюсть у него онемела. - Я просто хотел кое-что узнать.
    Адапт повернулся и неторопливо пошел по широкой пустынной улице. Фосс с тоской смотрел ему вслед. Он понял, что ошибся, попытавшись прибегнуть к силе. Самый слабый из колонистов мог превратить его в лепешку, а Фосс никак не мог считаться дохляком.
    Но этот мир был для него чужим. Он принадлежал адаптам, для них он стал родным домом, а ему с трудом давались каждый шаг и вдох. Фосс взглянул на теплую голубизну далекого Сандовала и криво усмехнулся. Вряд ли он мог винить во всем только адаптов. Потомки людей, они становились объектом осмеяния, появляясь на планетах земного типа. Теперь они всего лишь сводили с ним счеты. Фосс яростно сжал кулаки. Я им покажу, подумал он. Я найду Кэрол - без их помощи.
    Разведывательный звездолет почти три столетия назад обследовал Сандовал IX, определив силу тяжести, состав атмосферы, температуру и влажность. Примерно в то же время началась программа адаптации человека к жизни на планетах, где условия резко отличны от Земли. И теперь в двадцати колониях, разбросанных по Сандовалу IX, жило чуть больше десяти тысяч адаптов. Со временем они должны были заселить всю планету. Со временем. А еще через несколько тысячелетий человечество распространилось бы по всей Галактике, от края до края. И на самых страшных планетах жили бы существа, которые могли называться людьми.
    Фосс зашагал по улице. Он думал о Кэрол, о Кэрол и их последней ссоре на Эгри М. Он уже не помнил, с чего она началась, но знал, что никогда не забудет ее конца. Да и как забыть горящие гневом глаза Кэрол, когда она говорила: "С меня хватит, Уэб. И тебя, и этой планеты. Вечером я улетаю". Он не поверил Кэрол. До тех пор, пока не обнаружил, что она сняла
половину вклада с их общего банковского счета. В течение трех недель на Эгри М не прилетал ни один рейсовый звездолет, и какое-то время Фосс надеялся, что она где-то на планете. Но потом выяснил, что Кэрол наняла частный корабль. Фоссу удалось поговорить с капитаном, когда тот возвратился на Эгри М.
- Вы отвезли ее на Сандовал IX?
- Совершенно верно.
- Но там же повышенное тяготение. Она долго не выдержит.
Капитан пожал плечами.
- Она спешила убраться с Эгри М. Я сказал ей, куда лечу, и она тут же оплатила проезд. Не задавая никаких вопросов. Я доставил ее туда неделю назад.
- Понятно, - кивнул Фосс.
    Затем он договорился в министерстве о двухместном звездолете и полетел вслед за Кэрол. Она не годилась в первопроходцы. И никогда не полетела бы на Сандовал IX, если бы знала, что это за планета. Она оказалась там от отчаяния и теперь наверняка сожалела о содеянном.
Фосс добрался до угла и остановился. Ему навстречу шел один из адаптов.
- Ты - землянин, который ищет свою женщину?
- Да, - ответил Фосс.
- Она в соседнем поселении. К востоку отсюда. Примерно в десяти милях. Я видел ее там четыре или пять дней назад.
Фосс удивленно мигнул.
- Вы меня не обманываете?
Адапт плюнул на землю.
- Я никогда не унижусь до того, чтобы врать землянину.
- Почему вы сказали мне о ее местонахождении? Я думал, что уже не дождусь здесь помощи. Его взгляд встретился с черными, глубоко посаженными глазами адапта.
- Мы как раз говорили об этом, - процедил тот. - И решили, что проще сказать тебе, где она. Тогда ты не будешь болтаться здесь и беспокоить нас попусту. Иди за своей женщиной. Ты нам не нужен. От землян плохо пахнет. От твоего присутствия чахнут растения. Фосс облизал губы, сдерживая закипающую злость.
- Хорошо, я не пробуду здесь и лишней минуты. Так вы говорите, десять миль на восток?
- Да.
- Я уже иду, - он было двинулся к звездолету, но остановился, не пройдя и двух шагов, - вспомнил о топливе. Его оставалось не так уж много, а скорость отрыва от тяжелой планеты была весьма велика. Он, конечно, может попасть в соседнее поселение, взлете, выйдя на орбиту и вновь приземлившись в десяти милях к востоку. Но на эти маневры уйдет столько топлива, что ею не хватит потом, чтобы вторично преодолев тяготение, когда он найдет Кэрол. Да, придется оставить звездолет здесь и добираться до поселения другим способом. Фосс достал бумажник.
- Не могли бы вы одолжить мне машину, если она у вас есть?! Я верну ее через час-полтора. За десять кредиток?
- Нет.
- Пятнадцать?
- Не сотрясай понапрасну воздух. Я не дам тебе машину.
- Возьмите сотню! - в отчаянии воскликнул Фосс.
- Повторяю, не сотрясай воздух.
- Если вы не дадите мне машину, я обращусь к кому-нибудь еще, - он обошел адапта и направился к бару.
- Напрасно тратишь силы! - крикнул вслед адапт. - Они понадобятся тебе, чтобы дойти до восточного поселения.
- Что? - обернулся Фосс. Адапт презрительно усмехнулся.
- Никто не даст тебе машину, приятель. Топливо слишком дорого, чтобы тратить его на тебя. Идти-то ведь всего десять миль. Придется тебе прогуляться, землянин. "Всего десять миль. Придется тебе прогуляться". Вновь и вновь отдавались в ушах Фосса слова адапта. Он вошел в бар. Десять или двенадцать адаптов, сидевших за стойкой и столиками, встретили его холодными взглядами.
- Мы не обслуживаем землян, - сказал бармен. - Этот бар только для местных жителей.
Фосс сжал кулаки.
- Я пришел сюда не для того, чтобы выпить. Я хочу одолжить у кого-нибудь машину, - он огляделся. - Моя жена в соседнем поселении. Мне нужно поехать к ней. Кто даст мне машину на час? Ему ответило молчание. Фосс вытащил из бумажника сотенную купюру.
- Предлагаю сто кредиток за часовой прокат машины. Кто первый?
- Это бар, землянин, а не рынок, - заметил бармен. - Люди приходят сюда отдохнуть. Делами надо заниматься в другом месте. Фосс, казалось, не слышал его.
- Ну? Сто кредиток, - повторил он. Кто-то из адаптов хохотнул.
- Убери деньги, землянин. Машину ты не получишь. До поселения всего десять миль. Отправляйся-ка в путь.
    Фосс опустил голову. Всего десять миль. Для адапта - приятная двухчасовая прогулка на теплом солнышке. Для землянина - целый день мучений. Они толкают его на это. Они хотят увидеть, как он умрет, не выдержав испытания. Нет, он не доставит им этого удовольствия.
- Хорошо, - тихо ответил Фосс. - Я дойду туда и вернусь назад. Завтра я буду здесь, чтобы показать вам, на что способен землянин.
Адапты отвернулись. Никто не удостоил его даже взглядом.
- Я вернусь, - повторил Фосс.
    Он вышел из бара и направился к звездолету. Болели мышцы, гулко стучало сердце, перекачивающее кровь, ставшую чуть ли не вдвое тяжелее. Люди, привыкшие к земным условиям, не могли жить на Сандовале IX. Несколько недель, возможно, месяц-другой при такой гравитации, и уставе сердце остановится.
    Когда Фосс добрался до звездолета в горле у него пересохло, глаза слезились от ярких лучей голубого солнца. Он положил в вещмешок самое необходимое: компас, фляжку, питательные таблетки... Всего набралось пять фунтов, пустяковый вес на Земле, на который не стоит обращать внимания. Но на Сандовале IX пять фунтов превращались и девять и, закидывая вещмешок за спину, Фосс думал о том, что с каждой пройденной милей они будут становиться все тяжелее и тяжелее. Чтобы передохнуть, он сел в пневмокресло, затем со вздохом поднялся и вновь вышел на поле космодрома.
        Солнце стояло в зените. Десять миль, думал Фосс. Сколько времени понадобится ему, чтобы преодолеть их? Сейчас тринадцать ноль-ноль. Если проходить по две мили в час, он будет у цели еще до наступления сумерек. Адапты наблюдали за ним. Что-то крикнули ему вслед. Фосс не расслышал слов, но мог поспорить, что они не собирались подбодрить его.
    Он шагал по уходящей вдаль равнине, по плодородной, щедро согретой солнцем земле. Вдали виднелись невысокие иззубренные горы, скорее даже холмы. Воздух, пропитанный незнакомыми ароматами. Проселочная дорога, извивающаяся среди лугов и полей, вела в поселение, где была Кэрол... Прекрасная планета. Она не могла пропасть попусту. И измененные гены позволили людям заселить ее, приспособиться к условиям жизни, столь отличным от земных. Но для Фосса этот мир был чужим. Он заставлял себя идти вперед. Мышцы, привыкшие нести сто семьдесят фунтов, стонали под тяжестью трехсот шести. Отказывали суставы. Пот ручьями струился по телу. Вскоре Фосс остановился, чтобы вырезать трость из ветви придорожного дерева. Это, казалось бы, легкое дело потребовало невероятных усилий. Он с трудом перевел дыхание и двинулся дальше,отталкиваясь тростью от земли.
        За первый час Фосс прошел две с половиной мили, то есть больше намеченного, но далось ему это дорогой ценой. Второй час принес гораздо худшие результаты: его шагомер отмерил лишь четыре мили плюс две сотни ярдов. Скорость падала и падала. Но оставалось еще шесть миль... Фосс механически переставлял ноги, уже не заботясь о походке, не думая ни о чем, кроме необходимости сделать еще один шаг, приближающий его к цели. Каждый шаг приближает меня к Кэрол, думал Фосс. Эту фразу он превратил в марш: каждый шаг приближает меня к Кэрол. На каждое слово он выносил вперед то правую, то левую ногу. Каждый шаг приближает меня к Кэрол, снова и снова повторял он себе. Но интервалы между словами все
увеличивались. Каждый... шаг... приближает... меня...
   Наконец ноги его подогнулись и Фосс опустился на дорогу. Он едва дышал. Сердце билось так сильно, что от его ударов сотрясалось все тело. Но тут он подумал о хихикающих адаптах, ждущих где-то позади, возможно, даже следующих за ним в ожидании того мига, когда он упадет без сил. Фосс оперся на трость, поднялся, шагнул вперед. "Подумаешь, - подбадривал он себя. - Черт, в звездолете я выдерживал пяти, а то и шестикратную перегрузку". Да, но не дольше десяти секунд, тут же скептически замечала память. Фосс взглянул на часы, затем на шагомер. Он покинул колонию три с половиной часа назад и прошел чуть больше пяти миль. Отставание от намеченного графика все увеличивалось. Каждый... шаг... приближает... меня... к Кэрол.
Он поднимал левую ногу, тащил ее вперед, ставил на землю, проделывал то же самое с правой, вновь с левой, с правой...
    Он потерял счет времени, расстоянию, всему на свете. Изредка он посматривал на часы, но мелькающие на диске цифры ничего не значили для него. Если он вспоминал о еде, то доставал из вещмешка питательную таблетку и проглатывал ее. Таблетка прибавляла сил, чтобы пройти еще немного, еще чуть-чуть. Небо потемнело, солнце скатилось за холмы, жара сменилась
вечерней прохладой. Фосс продолжал идти. Только десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь. Показались дома. Улицы. Люди. Нет, не люди. Адапты, низкорослые, ширококостные, нелепые. И вот уже Фосс сверху вниз смотрел на загорелое лицо одного из них. Он опирался на палку, стараясь отдышаться.
- Я - Уэб Фосс, - представился он. - Я ищу женщину с Земли. Мисс Кэрол Фосс. Она здесь?
    На какое-то мгновение ему показалось, что адапт сейчас рассмеется и скажет, что он заблудился и пришел в то же поселение, откуда и начал свой долгий путь. Но адапт кивнул.
- Женщина с Земли здесь, у нас. Я отведу тебя к ней.
- Вы не шутите? Она действительно здесь?
- Конечно, - нетерпеливо ответил адапт. И как-то странно посмотрел на Фосса. - Где твой звездолет?
- В десяти милях отсюда. Я пришел пешком.
- Ты... пришел пешком? - изумился адапт.
Фосс кивнул.
- Отведите меня к жене, а? - усталость от пройденных миль, казалась, исчезла. Впервые за день Фосс выпрямился и расправил плечи. Они поместили Кэрол в темную кладовку одного из домов. Когда Фосс вошел, она спала на грубо сколоченной койке. Окон не было, от спертого воздуха запершило в горле. На полу валялись три пустые бутылки, две - из-под джина, одна - из-под местного напитка. Фосс подошел к кровати и взглянул на жену. Гравитация поработала над ее лицом. Челюстные мышцы затвердели, губы растянулись, их уголки уползли вниз, потянув за собой глаза. Она похудела фунтов на двадцать. Лицо стало угловатым, костистым.
- О господи! - воскликнул Фосс. - Вот как выглядит человеческое существо, пробыв здесь две недели!
    Кэрол шевельнулась. Фосс обернулся и увидел двух адаптов, с любопытством наблюдающих за ними.
- Выйдите отсюда, - попросил он. - Оставьте нас одних.
- Уэб, - прошептала Кэрол. - Уэб...
    Она еще не открыла глаз. Фосс наклонился над ней и дрожащими пальцами коснулся ее щеки. Кожа была сухой, даже шелушащейся.
- Просыпайся, Кэрол. Просыпайся.
Кэрол недоверчиво открыла глаза; увидев мужа, приподнялась и тут же рухнула на койку.
- Уэб, - выдохнула она.
- Я прилетел сегодня утром. Капитан корабля сказал мне, где ты, и я решил, что тебя надо вытаскивать отсюда да побыстрее. Думаю, тебе не хотелось бы остаться навсегда на этой планете. Кэрол с трудом удалось сесть.
- Это ужасно. Как только я почувствовала здешнюю гравитацию, я поняла, что это место не для меня, но корабль уже ушел, а связаться с тобой не было возможности. Да и адапты не слишком спешили на помощь.
- Они хоть отвели тебе комнату. Я не получил и этого.
- Я жила, как в кошмарном сне, - по телу Кэрол пробежала дрожь. - Я могла пройти десять, ну двадцать шагов, а потом падала без сил. А адапты... Они стояли вокруг и смеялись, во всяком случае, первые два часа. Когда же я потеряла сознание, они стали вести себя поприличнее. У меня были деньги. Они покупали мне спиртное, и я пила... только так я смогла вытерпеть это тяготение. Фосс сжал се ледяную руку.
- Наверное, я пробыла здесь неделю или две, - продолжала Кэрол. - Я почти все время спала. Они кормили меня. Они обращались со мной, как с больной зверушкой. Уэб?
- Да?
- Уэб, мы можем улететь домой? Мы оба?
- Поэтому я здесь, Кэрол.
- Какая же я идиотка... Убежать от тебя, попасть сюда. Вот я и получила по заслугам.
- Мы улетим завтра, - успокоил ее Фосс. - У меня звездолет. - В десяти милях отсюда, - добавил он про себя.
Кэрол не отрывала от него взгляда.
- Посмотри на себя в зеркало, - внезапно сказала она. - Вон там.
    Он встал, пересек комнатку, взглянул на свое изображение. На него глянуло страшное лицо: заросший щетиной подбородок, горящие глаза, бледные запавшие щеки, бескровные губы. Десятимильное путешествие оставило свой след. Он походил на собственный призрак.
Фоссу удалось выдавить из себя смешок.
Ужасно? Ты тоже не многим лучше. Но ничего, на Эгри М все придет в норму.
- Иди сюда, - позвала Кэрол. - Ляг рядом.
   Фосс осторожно присел на край койки, снял вещмешок и вытянулся рядом с ней, полуживой от усталости. Несколько секунд спустя он крепко спал.

    Всего десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь. Десять миль туда, десять обратно. Но на второй половине ему предстояло не только заставлять себя идти вперед, но и помогать Кэрол.
Солнце едва поднялось, когда они тронулись в путь, но его лучи становились все жарче. Они шли, словно автоматы, не замечая ни времени, ни пройденных миль.
- Нам повезло, - в какой-то момент сказал Фосс. - Я мог посадить звездолет где угодно. В двадцати милях, а то и в двухстах. А так до него только десять миль.
- Только десять, - эхом отозвалась Кэрол.
- Только десять.
    Они часто отдыхали. Текли часы, но Фоссу казалось, что сил у него прибавляется, словно его тело приспосабливалось, адаптировалось к повышенной гравитации. Он понимал, что это иллюзия, но все же идти назад было неизмеримо легче. Солнце прошло зенит и покатилось вниз. Где-то впереди лежала колония, там находился и звездолет. Где-то впереди. Они пришли туда еще засветло. Адапты встречали их у дороги.
- Выпрямись, - прошептал Фосс. - Не сутулься. Притворись, что ты возвращаешься с легкой прогулки.
- Постараюсь, - отозвалась Кэрол. - Но мне так тяжело.
- Потерпи. Еще несколько минут, и мы подойдем к звездолету.
    Он узнал некоторые лица. Вот комендант Холдейн, его жена, адапт, который сбил его с ног, другие насмешники. Они молча смотрели на него.
- Я вернулся, - сказал Фосс, когда они подошли поближе. - Вместе a женой.
- Вижу, - холодно процедил Холдейн.
- Я просто подумал, что вы должны знать об этом. Я не хочу, чтобы вы понапрасну беспокоились обо мне.
- Мы не беспокоились, - пожал плечами Холдейн. - Нам это безразлично.
    Но Фосс понимал - это ложь. По их нахмуренным лицам и горящим глазам он мог судить, что его возвращение задело их за живое. Его, слабака, они послали умирать в пустыню, а он вернулся живым. Он побил их всех. Один землянин.
- Извините, - сказал Фосс, - но вы загораживаете мне дорогу. Я хочу пройти к звездолету.
Трое адаптов, стоящих на пути, не сдвинулись с места. Фосс почувствовал, как напряглась рука Кэрол. Неужели их беды еще не кончились, в отчаянии подумал он.
- Отойдите! - крикнул Фосс. - Дайте нам пройти.
Повисла напряженная тишина.
- Пропустите его, - сказал Холдейн.
    Насупившись, адапты расступились. Фосс и Кэрол направились к звездолету. Они едва переставляли ноги, но Фосс уже не сомневался, что худшее позади. Пройдя двадцать шагов, он обернулся. Адапты смотрели ему вслед.
- Спасибо за все, - усмехнулся Фосс. - За вашу "добрую" помощь.
    Он встретился взглядом с Холдейном, и тот отвел глаза. Этого и ждал Фосс. Землянин схватился с адаптом в его мире и победил. Об этом сказал Фоссу взгляд Холдейна. Он втолкнул Кэрол в звездолет, влез сам. Прежде чем захлопнуть люк, Фосс еще раз взглянул на адаптов. Они все еще смотрели на него, словно не могли поверить, что он действительно вернулся живым.
Фосс широко улыбнулся. В следующий раз, когда какой-нибудь землянин окажется на Сандовате IX, к нему отнесутся с большим уважением.
- Счастливо оставаться! - крикнул он на прощание, задраил люк и прошел в рубку, чтобы ввести в компьютер программу взлета.


НОЧЬ, КОГДА ОН ЗАПЛАКАЛ (Фриц ЛЕЙБЕР)

   Я посмотрела украдкой вниз, на две белоснежные горки с рубиновыми вершинами, упрямо выпиравшие из моей блузки. Было ясно: такие просто не могут не подействовать. И когда его большая машина с откидным верхом медленно поплыла мимо уличного фонаря, у которого я стояла, я презрительно отвернулась.
Машина дала задний ход. Я улыбнулась: мои великолепные молочные железы, как я и рассчитывала, сработали.
- Привет, красотка!
С первого взгляда я поняла: это и есть мужчина, с которым я должна установить контакт. Лицо наемного убийцы, красивое. Рост - шесть футов с лишним. В общем, вид потрясающий.
Он протянул руку, чтобы открыть низкую дверцу, но я, не дожидаясь, перепрыгнула через нее и села с ним рядом. Машина понеслась вперед.
- Как тебя зовут, роскошный мужчина? - спросила я.
Он не счел нужным ответить, хотя раздел меня глазами. Но я не сомневалась, что мои молочные железы меня не подведут.
- Красавчик Миллейн, популярный писатель, так? - с наигранной непринужденностью спросила я.
- Возможно, - бесстрастно ответил он.
- Тогда чего мы ждем? - спросила я и задела его левой молочной железой.
- Послушай, красотка, - холодно сказал он мне, - сексом и правосудием здесь распоряжаюсь я.
Его правая рука обняла меня; я покорно к нему прижалась, по-прежнему задевая время от времени левой молочной железой. Машина ускорила ход. Небоскребы по сторонам дороги уступили место траве и деревьям. Машина остановилась. Обнимавшая меня рука начала исследовать мою прекрасную фигуру, и тогда я деликатно отодвинулась и сказала:
- Красавчик, дорогой, я из Галактического Центра...
- Это журнал? Ты редактор? - выдохнул он.
- ...и нас очень интересует, как сексом и правосудием распоряжаются на разных планетах, - продолжала я. - Судя по твоим романам, отношение к сексу у тебя не совсем правильное.
На лбу у него появились вертикальные морщинки в сантиметр глубиной.
- О чем это ты, красотка? - отдернув руки, злобно и подозрительно спросил он.
- В двух словах: ты, кажется, считаешь, что секс существует не для продолжения рода или взаимной радости двух существ. Ты, кажется...
Точь-в-точь, как герои его книг, он выхватил из перчаточного ящика огромный револьвер. Я мгновенно поднялась на свои нижние щупальца (сейчас у них был вид красивых женских ног). Он приставил дуло к моей диафрагме.
- Именно это я и имела в виду, Красавчик... - только и успела я сказать до того, как моя необычайной красоты диафрагма стала брызжущим красным месивом.
Я перекувыркнулась спиной через борт машины и распласталась на мостовой - привлекательный труп с задранной юбкой.
Победно фыркнув, машина тронулась с места, но я, для большего удобства вернув своей руке ее подлинный вид щупальца, крепко ухватилась за задний бампер. Миг - и я на него подтянулась и там, используя воздух и краску на багажнике как материалы, восстановила свою диафрагму, а потом сделала себе из хрома с бампера шикарное вечернее платье из серебристой парчи.
Машина остановилась у бара. Красавчик вылез из нее и вошел в бар. Я влезла в машину через сложенный верх и плюхнулась на сиденье.
Наконец двери бара распахнулись и тут же закрылись снова. Послышались шаги. Я удобно откинулась на сиденье; обтянутые серебристой тканью, мои молочные железы выглядели очень эффектно.
- Привет, Красавчик, - сказала я с нежностью (для того, чтобы ослабить по возможности шок).
Но шок все равно оказался очень сильным. Потом с наивностью, которая меня даже тронула, он спросил:
- Э-э... у тебя что, есть сестра-близнец?
- Возможно, - сказала я, пожимая плечами, отчего мои молочные железы восхитительно задвигались.
- И что ты делаешь в моей машине?
- Дожидаюсь тебя, Красавчик, - честно призналась я.
Не сводя с меня глаз, он сел за руль и спросил:
- Что ты придумала?
- Красавчик, просто я люблю тебя, вот и все.
Красавчик размахнулся и ударил меня по лицу так неожиданно, что я чуть было не забылась и не вернула своей голове ее настоящий вид моего верхнего щупальца.
- Авансы здесь, красотка, делаю я, - грубо заявил он.
И вдруг радостно улыбнулся.
- Ты только послушай, какая у меня идея для рассказа! Появляется девушка из Галактического Центра... то есть вроде как из центра Галактики, где все радиоактивно. И... один парень сходит по ней с ума. Она самая прекрасная девушка во Вселенной, но от нее идет честная радиация, и если дотронуться до девушки, то погибнешь.
- А потом?
- Все. Неужели непонятно?
Он остановил машину перед многоквартирным домом. Вылез, подошел к багажнику и окаменел: он увидел, что бампер серый, хромовое покрытие с него исчезло. Он перевел взгляд на меня: я стояла под фонарем, и серебристая парча на мне в свете фонаря ярко сверкала.
- Свихнуться можно, - нервно сказал он.
А потом нырнул в подъезд, явно чтобы от меня удрать. Но я тут же за ним последовала, и мы оказались оба в тесном лифте. И когда он открывал дверь в свою квартиру, то заметно ко мне потеплел и шлепком поощрил переступить порог.
Внутри все оказалось таким, как я себе представляла: тигровые шкуры, козлы с ружьями, распахнутая дверь в спальню, бар, книги в кожаных переплетах, написанные хозяином квартиры, огромный диван, застланный шкурой зебры...
...а на шкуре - красивая блондинка в прозрачном неглиже: лицо у блондинки было ледяное.
Я остановилась в дверях как вкопанная: он оттолкнул меня и прошел вперед.
Блондинка уже соскочила с дивана. Из ее ледяных глаз смотрела смерть.
- Подлец! - процедила она сквозь зубы.
Ее рука исчезла под неглиже. Рука красавчика - под левым бортом пиджака.
Даже не успев об этом подумать, я вернула своим рукам их настоящий вид - верхних спинных щупальцев, схватила одним красавчика, другим - девицу за локоть и резко дернула. Оба испуганно обернулись, но увидели только, что я стою спокойно в двадцати футах от них: я превратила щупальца снова в руки так быстро, что Красавчик с девицей ничего не заметили.
- Чтоб духу этой бродяжки здесь не было, - бросила я презрительно и направилась к бару.
- Осторожней на поворотах, красотка, - предостерёг он меня.
Я выпила залпом литр виски и, не поворачивая головы, спросила:
- Бродяжка все еще здесь?
- Осторожней на поворотах, красотка, - повторил он.
- Молодец, Красавчик! - воскликнула блондинка.
- Подлец! - парировала я и, будто за оружием, сунула руку себе под подол.
Пушка Красавчика издала звук, похожий на кашель, а я уже сдвинула голову на дюйм, чтобы пуля попала мне точно в правый глаз: заодно она превратила в кашу мой затылок. Я подмигнула Красавчику левым глазом и упала спиной в темноту спальни.
Лежа на полу, я за семнадцать секунд восстановила глаз и затылок. Потом встала, шагнула в комнату и спросила Красавчика:
- Сколько раз придется напоминать тебе насчет бродяжки?
Ледяная блондинка завизжала и пулей выскочила за дверь. Я сказала:
- Ближе к делу, Красавчик. Я действительно из Галактического Центра, и нам в Центре определенно не нравится твое отношение к любви. Нас не интересует, что его вызвало: ущербные гены, тяжелое детство или больное общество. Мы тебя любим и хотим, чтобы ты исправился.
И я потребовала:
- Сделай со мной то, что ты всегда делаешь с девушками, сперва их обязательно застрелив.
На губах у него выступила пена, он выхватил свой огромный револьвер и, стреляя в разные мои части, опорожнил весь барабан, но попал только в два из моих пяти мозгов, так что на мне его стрельба не отразилась. Обливаясь кровью, я повалилась в ванную. Раны я залечила мгновенно, но мое серебристое платье превратилось Бог знает во что. Поэтому я влезла в вечернее платье с открытыми плечами, обнаруженное мною в ванной. Оказалось, что оно мне впору и очень идет. Красавчик тихо рыдал в спальне и осторожно бился о спинку кровати головой.
- Так вот, - сказала я, неслышно войдя в спальню, - насчет любви...
Он подпрыгнул до потолка и, упав на ноги, кинулся в переднюю. Допустить, чтобы он убежал и поднял шум, я не могла - указания Центра на этот счет были вполне определенные. Не раздумывая, я выпустила пару щупальцев ему вслед.
- Не бойся, Красавчик! - успокоила я его, притянув к себе.
И только тут сообразила, что второпях использовала не пару, имевшую вид рук, а другую, ту, которую я скрывала в обличье своих прекрасных молочных желез.
Звуки, которые он издавал, вызвали у меня некоторый страх. Я отпустила его и попыталась восстановить свой безупречный человеческий облик, но в спешке превратила в молочную железу самое верхнее щупальце, замаскированное под человеческую голову. И тогда мне все это надоело и я вернула себе целиком (за исключением голосовых связок и легких) свой истинный вид. Я имела право немного расслабиться: ведь в конце концов я выполнила задание и отныне Красавчика будет трясти от одного вида бюстгалтера на витрине.
И, однако, мне было больно смотреть на его страдания, и я стала ласково гладить его щупальцами, снова и снова объясняя, что я обыкновенный осьминог и что меня на это задание Галактический Центр послал только потому, что мне очень удобно превращать свои семь конечностей в семь конечностей самки рода людей.
И снова и снова говорила о том, что люблю его.
Но мои слова почему-то не действовали. Он рыдал и рыдал.



ПОДМЕНА (Рэй БРЕДБЕРИ)

К восьми часам она уже разложила длинные тонкие сигареты, расставила хрустальные бокалы для вина и изящное серебряное ведерко с кубиками колотого льда, среди которых, покрываясь бисеринками изморози, медленно охлаждалась зеленая бутылка. Она встала, окидывая взглядом комнату, в которой все было олицетворением опрятности и аккуратности, с удобно расставленными чистыми пепельницами. Она взбила подушку на тахте и отступила назад, еще раз окидывая все оценивающим взглядом. Потом заторопилась в ванную комнату и вернулась оттуда с бутылочкой стрихнина, которую положила под журнал на краю стола. Молоток и ледоруб были припрятаны еще раньше.
Она была готова. Будто ожидая этого, зазвонил телефон. Когда она ответила, с другого конца провода донесся голос:
- Я Иду.
Он стоял сейчас на безучастно проплывающем по железной глотке здания эскалаторе, теребя пальцами аккуратно подстриженные усы, в хорошо подогнанном белом летнем костюме с черным галстуком. Его можно было бы назвать приятным блондином с немного поседевшими волосами. Этакий привлекательный мужчина пятидесяти лет, делающий визит даме тридцати лет, еще не потерявший свежесть, компанейский, не прочь пригубить вина и не чуждый всего остального.
– Лгунишка, – прошептала она почти одновременно с его стуком в дверь.
– Добрый вечер, Марта, – поприветствовал он.
– Так и будешь стоять на пороге? – она мягко поцеловала его.
– Разве так целуются? – Его глаза потемнели. – Вот как надо. – И он надолго припал своими губами и ее.
Закрыв глаза, она подумала: неужели все изменилось с прошлой недели, прошлого месяца, прошлого года? Но что ее заставляет подозревать? Какая-то мелочь. Это даже невозможно было выразить, настолько все тонко. Он изменился неуловимо и окончательно. Настолько заметным сейчас стало его превращение, что уже в течение двух месяцев по ночам невеселые мысли напрочь отгоняли сон. Ночным бдениям в четырех стенах она стала предпочитать полеты на геликоптере к океану и обратно, чтобы забыться, развлекаясь проецируемыми прямо на облака фильмами, которые уносили ее назад, в 1975 год, воскрешая в ней воспоминания, плавно сменяющие друг друга в морском тумане, с голосами, похожими на голоса богов при звуках прибоя.
– Неважный ответ, – произнес он после поцелуя, чуть отошел и окинул ее критическим взглядом. – Что-нибудь не так, Марта?
– Нет, ничего, – ответила она и подумала про себя, что все не так. – Ты не такой. Где ты был сегодня вечером, Леонард? С кем ты танцевал вдали отсюда или пил в комнате на другом конце города? С кем ты был изысканно обходителен? Раз большую часть времени ты провел не в этой комнате, то я собираюсь бросить тебе в лицо доказательства всех твоих посторонних связей.
– Что это? – спросил он, оглядываясь вокруг. – Молоток? Ты что, собиралась повесить картину, Марта?
– Нет, я собиралась ударить тебя им, – сказала она со смехом.
– Да, конечно, – подхватил он, улыбаясь. – Тогда, может, вот это изменит твое намерение?
Он открыл обитый бархатом футляр, в котором переливалось жемчужное ожерелье.
– О, Леонард! – Она надела его дрожащими пальцами и, возбужденная неожиданным подарком, повернулась к нему. – Ты так добр ко мне.
– Пустяки, дорогая.
В эти минуты почти забылись все подозрения. Он ведь был с ней, разве не так? У него нисколько не прошел интерес к ней, не так ли? Конечно, нет. Он был таким же добрым, великодушным и обходительным с ней. Никогда она не видела его приходящим без какого-либо подарка на запястье или на палец. Тогда почему ей неуютно в его присутствии?
Все началось с той фотографии в газете два месяца назад. Фотография его с Алисой Саммерс в Клубе в ночь на семнадцатое апреля. Снимок попал ей на глаза лишь месяц спустя, и тогда она поинтересовалась:
– Леонард, ты ничего не говорил мне о том, что приглашал Алису Саммерс в Клуб в ночь на семнадцатое апреля.
– Неужели, Марта? По-моему, говорил.
– Но ведь это было в ту ночь, когда мы оставались вместе, здесь.
– Не понимаю, как так могло произойти. Мы поужинали, потом слушали симфонии и пили вино до самого утра в Клубе.
– Я уверена, что ты был со мной, Леонард.
– Ты перебрала лишнего, дорогая. Кстати, может, ты ведешь дневник?
– Я не девочка.
– Ну, а что же ты тогда? Ни дневника, ни записей. Я был здесь в предыдущую или в следующую ночь, вот и все. Ну ладно, хватит об этом. Марта, давай выпьем.
Но ее не успокоили его объяснения. Она не могла бы заснуть от мысли и уверенности, что он был у нее ночью семнадцатого апреля. Конечно, это был нонсенс. Его не мотив быть сразу в двух местах.
Оба они стояли, глядя на молоток, лежащий на полу. Она подняла его и положила на стол.
– Поцелуй меня, – неожиданно вырвалось у нее. Ей вдруг захотелось именно сейчас больше, чем когда-либо, быть уверенной в нем. Он обнял ее и сказал:
– Сначала бокал вина.
– Нет, – настаивала она и поцеловала его.
Да, оно было. Это различие. Невозможно было рассказать про это кому-нибудь или даже описать. Все равно, что стараться описать незрячему красоту радуги. Но в поцелуе произошел неуловимый химический процесс. Это уже не поцелуй мистера Леонарда Хилла. Он напоминал поцелуй Леонарда Хилла, но достаточно отличался, чтобы у нее включился и заработал какой-то подсознательный механизм сомнения. Что обнаружил бы анализ во влаге его губ? Нехватку каких-то бактерий? И, что касается самих губ, стали они мягче или тверже?
Что-то неуловимое.
– Хорошо, теперь вино, – сказала она и открыла бутылку. Налила полные стаканы. – Ой, ты не сходишь на кухню за салфетками?
Пока его шаги раздавались в другой комнате, она налила в его бокал стрихнин. Он вернулся с салфетками, проложил их под бокалы и поднял свой.
– За нас.
О, господи, мелькнуло у нее в голове, а что, если я ошибаюсь? Вдруг это действительно он? Может, я шизофреничка, действительно чокнутая и не подозреваю об этом?
– За нас, – подняла она другой бокал.
Он выпил вино одним глотком, как всегда.
– Господи, – поморщился, – какой ужас. Где ты его откопала?
– В Модести.
– Больше не бери там. Впрочем, не отказался бы еще.
– Хорошо, у меня есть еще в холодильнике.
Когда она принесла новую бутылку, он сидел там же, посвежевший и оживленный.
– Ты замечательно выглядишь, – отметила она.
– Прекрасно себя чувствую. А ты красивая. Думаю, сегодня я люблю тебя больше, чем когда-либо.
Она ждала, когда он завалится на бок и вытаращит потускневшие, мертвые и изумленные глаза.
– Ну что ж, продолжим, – донесся до нее его голос. Он открыл бутылку. Когда она опустела, прошел уже час. Он рассказывал какие-то забавные коротенькие истории, держа ее руки в своих и осыпая их поцелуями. Наконец заглянул ей в глаза и спросил:
– Ты сегодня какая-то тихая, Марта. Что нибудь произошло?
– Нет, – раздался ее ответ.
На прошлой неделе была передача новостей, которая окончательно обеспокоила ее и заставила решиться выяснить все, передача, которая точно объясняла ее одиночество с ним. О куклах. Патентованные куклы. Не то, чтобы они действительно существовали, но ходили слухи, полиция расследовала их.
Куклы в рост человека, механические, не на нитках, секретные, сделанные под настоящих людей. На черном рынке их можно купить за десять тысяч. Можно заказать свою точную копию. Если осточертели знакомые лица, можно послать куклу вместо себя, которая будет пить вино, сидеть на обедах, здороваться, обмениваться сплетнями с миссис Райнхарт по левую руку, с мистером Симмонсом по правую, миссис Гленнер, сидящей напротив.
Подумать только, сколько идиотских разговоров о политике можно пропустить мимо ушей, сколько ненужных тошных шоу можно никогда не смотреть. А сколько зануд встретится на пути, с которыми можно не тратить нервов. И, в конце концов, подумать только о драгоценных любимых, которых на время можно и забыть, ни на минуту не отлучаясь от них.
Когда ее мысли дошли до последнего пункта, с ней почти приключилась истерика. Конечно, доказательств существования таких кукол не было. Всего лишь скрытые слухи, вполне достаточные, чтобы впасть в истерику впечатлительному человеку.
– Опять ты витаешь в облаках, – нарушил он ход ее мыслей. – О чем это ты размышляешь?
Ее взгляд задержался на нем. Было до ужаса глупо, в любой момент его тело могло упасть в конвульсиях и навсегда замереть. А потом она пожалеет о своей ревности.
Не думая, она ляпнула:
– Твой рот. У него какой-то забавный привкус.
– Помилуй, господи. Нужно следить за собой, да?
– В последнее время у твоих губ какой-то странный привкус.
В первый раз он казался смущенным.
– Неужели? Я обязательно проконсультируюсь со своим врачом.
– Не обращай внимания.
Она почувствовала, как ее сердце быстро забилось и ей стало зябко. Его рот. В конце концов, какими искусными ни были бы химики, им не удалось бы проанализировать и воспроизвести точно такой же привкус. Вряд ли. Вкус индивидуален. Но вкус – лишь одна сторона вопроса, была также и другая. Ей не терпелось проверить зародившееся подозрение. Она подошла к кушетке и вытащила из-под нее пистолет.
– Что это, – спросил он, глядя на ее руки, – пистолет? Как трагично.
– Я раскусила тебя.
– А что, собственно, было раскусывать? – захотелось узнать ему, спокойному, с крепко сжатым ртом и моргающими глазами.
– Ты лгал мне. Тебя не было здесь недель восемь, если не больше.
– Неужели? Где же я, по-твоему, был?
– С Алисой Саммерс, конечно! Голову даю на отсечение, что ты и сейчас с ней.
– Как это? – спросил он.
– Я не знаю Алису Саммерс, никогда не встречала ее, но думаю позвонить ей прямо сейчас.
– Сделай милость, – ответил он, глядя ей в глаза.
– И позвоню.
Она двинулась к телефону. Рука ее тряслась, так что еле удалось набрать номер. Ожидая, пока на том конце провода снимут трубку, они смотрели друг на друга, он с видом психиатра, наблюдавшего за необычным феноменом.
– Моя дорогая Марта, – нарушил он молчание, – тебе необходимо…
– Сидеть!
– Моя дорогая Марта, – не унимался он, – чего ты начиталась?
– Все о марионетках.
– Об этих куклах? О господи, Марта, мне за тебя стыдно. Это все глупости. Я заглядывал туда.
– Что?!
– Ну, разумеется! – крикнул он облегченно. – У меня так много общественных обязанностей, и потом, как ты знаешь, моя первая жена приехала из Индии и требовала, чтобы я уделял ей время, и я подумал, как прекрасно было бы иметь свой дубликат, лишь бы не тратить на нее время и сбить ее с моего следа, ведь здорово, правда? Но все это лишь мечты. Одна из праздных фантазий, уверяю тебя. А сейчас положи трубку и давай выпьем вина.
Она стояла, глядя на него. Уже почти положила трубку, поверив ему, пока до ее сознания не дошло слово «вино». Тут она встряхнулась и сказала:
– Подожди. Но ты не можешь со мной разговаривать! Я положила тебе в вино яд, достаточно, чтобы отравить шестерых. У тебя же ни малейшего признака. Это что-то доказывает, не так ли?
– Да ничего это не доказывает. Доказывает лишь, что аптекари ошиблись, дав тебе не ту бутылку, только очень похожую. Мне жаль тебя разочаровывать, но я чувствую себя прекрасно. Отключи телефон и будь умницей.
Она все еще сжимала в руке трубку. Из нее донесся голос:
– Ваш номер Эй-Би-один-два-два-четыре-девять.
– Я хочу удостовериться, – сказала она ему.
– Ну, хорошо, – пожал он плечами, – если мне здесь не верят, боюсь, больше не приду сюда. Единственное, что тебе нужно, моя милая леди, это хороший психиатр. В худшем случае, ты уже на грани!
– Я хочу удостовериться, – повторила она. – Это оператор? Дайте, пожалуйста, Эй-Би-один-два-два-четыре-девять.
– Марта, перестань, – сделал он последнюю попытку, вытянув руку, но продолжая сидеть.
На другом конце раздавались долгие гудки. Наконец ответил голос. С минуту Марта прислушивалась к нему и бросила трубку.

Леонард заглянул ей в лицо и сказал:
– Ну вот. Удовлетворена?
– Да, – сквозь стиснутые зубы ответила она и подняла пистолет.
– Нет! – вскричал он. Потом вскочил на ноги.
– На том конце был твой голос, – сообщила она. – Ты был с ней!
– Ты сумасшедшая, – снова раздался его крик. – Господи, это ошибка, это кто-то другой, ты переутомилась, и тебе показалось!
Пистолет выстрелил дважды, трижды.
Он упал на пол.
Она подошла и склонилась над ним. Ей стало страшно, и, помимо воли, ее тело стали сотрясать рыдания. Тот факт, что Леонард упал к ее ногам, удивил ее. Ей представлялось, что кукла не упадет, а лишь рассмеется над ней, невредимая и бессмертная.
– Я ошиблась. Я сумасшедшая. Это Леонард Хилл, убитый моей рукой.
Он лежал с закрытыми глазами, губы его еле заметно шевелились:
– Марта, почему тебе не было так хорошо одной, о, Марта!
– Я позову врача, – проговорила она.
– Нет, нет, нет, – его вдруг прорвало смехом. – Тебе нужно кое-что узнать. Что же ты наделала? Впрочем, это я идиот, мог бы и раньше подумать.
Пистолет выпал из разжатых пальцев.
– Я… – давил его смех, – меня не было здесь, с тобой, целый… целый год!
– Что?
– Год, двенадцать месяцев! Да, Марта, двенадцать месяцев!
– Ты лжешь!
– А, теперь ты мне не веришь, да? Что же так изменило тебя за десять секунд? Думаешь, я Леонард Хилл? Забудь!
– Так это был ты? Который сейчас у Алисы Саммерс?
– Я? Нет! С Алисой я познакомился год назад, когда первый раз ушел от тебя.
– Ушел от меня?
– Да, ушел, ушел, ушел! – кричал он и захлебывался смехом, лежа на полу. – Я измученный человек, Марта. У меня слабое сердце. Все эти гонки с препятствиями обошлись мне слишком дорого. Я подумал, что нужно сменить обстановку. Поэтому ушел к Алисе, которая скоро надоела мне. А потом к Хелен Кингсли, помнишь ее, не так ли? И она меня утомила. И я сбежал к Энн Монтгомери. И она не последняя. О, Марта, моих дубликатов по крайней мере еще шесть штук, механических лицемеров, проводящих ночи в постелях шести женщин в разных частях города и делающих их счастливыми. А знаешь, что я делаю сейчас, настоящий Леонард Хилл? Сейчас я лежу дома на кровати, читая маленький сборничек эссе Монтеня, попивая шоколад с молоком. В десять я тушу свет, через час уже буду спать сном невинного младенца до самого утра и встану утром свежим и свободным.
– Прекрати! – взвизгнула она.
– Мне нужно досказать тебе. Ты перебила мне пулями несколько проводов. Я не могу встать. Если придут доктора, они так или иначе все поймут. Я не совершенен. Достаточно хорош, но не совершенен. О, Марта, мне не пришлось ранить твое сердце. Поверь мне, я только хотел твоего счастья. Поэтому старался быть таким осторожным со своими отлучками. Я выкинул пятнадцать тысяч за эту модель, совершенную во всех отношениях, в каждой детали. А их много. Слюна, к примеру. Прискорбная ошибка. Она тебя и навела на догадку. Но ты должна знать, что я любил тебя.
Ей подумалось, что сейчас не выдержат ноги, она упадет или сойдет с ума. Его надо остановить.
– И когда я увидел, что другие тоже полюбили меня, – продолжался его шепот, глаза были открытыми, – пришлось завести дубликаты и для них. Бедные создания, они тоже меня любили. Мы ведь не скажем им, Марта, ладно? Обещай мне, что ничего не расскажешь. Я от всего устал, мне нужен только покой, книжка, немного молока и подольше спать. Ты не позвонишь им и сохранишь все в тайне?
– Весь этот год, целый год я была одна, каждую ночь одна, – пробормотала она, внутренне холодея. – Разговаривала с механическим уродом. Любила мираж! Все время в одиночестве, когда могла быть с кем-то живым!
– Я еще могу любить тебя, Марта.
– О, господи! – зашлась она в крике, хватаясь за молоток.
– Нет, Марта!
Она размозжила ему голову, била по груди, по отслаивающимся рукам, по дергающимся ногам. Ее молоток продолжал опускаться на голову, пока сквозь лопнувшую кожу не заблестела сталь и неожиданно не взметнулся вверх фонтан из скрученных проводов и медных шестеренок, разлетевшихся по всей комнате.
– Я люблю тебя, – шевельнулись губы.
Она ударила по ним молотком, и оттуда выкатился язык. На паркет выкатились стеклянные глаза. Как безумная, она тупо колотила по тому, что раньше было Леонардом Хиллом, до тех пор, пока оно не рассыпалось по паркету, как железные остатки игрушечной электрички. Долбя по ним, она хохотала.
На кухне отыскалось несколько картонных коробок. Она распихала в ник все эти шестеренки, провода, раскуроченные железные блоки и заклеила сверху. Спустя десять минут снизу был вызван посыльный мальчишка.
– Отнеси эти коробки мистеру Леонарду Хиллу, дом семнадцать по Элм-Драйв, – сказала она, подтолкнув его к выходу. – Прямо сейчас, ночью. Разбуди мистера и обрадуй его сюрпризом от Марты.
– Коробки с сюрпризом от Марты, – повторил рассыльный.
Как только дверь захлопнулась, она села на тахту с пистолетом в руках, вертя его и к чему-то прислушиваясь.
Последнее, что она слышала в жизни, был звук перетаскиваемых вниз коробок, побрякивающего железа, трения шестеренки о шестеренку, провода о провод, медленно затихающий.



СРАЖЕНИЕ (Стивен КИНГ)

- Мистер Реншо?
Голос портье остановил Реншо на полпути к лифту. Он обернулся и переложил сумку из одной руки в другую. Во внутреннем кармане его пиджака похрустывал тяжелый конверт, набитый двадцати- и пятидесятидолларовыми купюрами. Он прекрасно поработал, и Организация хорошо с ним расплатилась, хотя, как всегда, вычла в свою пользу двадцать процентов комиссионных. Теперь Реншо хотелосьпринять душ и лечь спать:
- В чем дело?
- Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста.
Реншо вздохнул и задумчиво посмотрел на коробку. К ней был приклеен листок бумаги, на нем угловатым с обратным наклоном почерком написаны его фамилия и адрес. Почерк показался Реншо знакомым. Он потряс коробку, внутри что-то еле слышно звякнуло.
- Хотите, чтоб ее вам принесли потом, мистер Реншо?
- Нет, я возьму посылку сам.
Коробка около полуметра в длину, держать такую под мышкой неудобно. Он поставил ее на покрытый великолепным ковром пол лифта и повернул ключ в специальной скважине над рядом простых кнопок - Реншо жил в роскошной квартире на крыше здания. Лифт плавно и тихо пошел вверх. Он закрыл глаза и прокрутил на экране своей памяти последнюю "работу".
Сначала, как всегда, позвонил Кэл Бэйтс:
- Джонни, ты свободен?
Реншо - очень хороший и надежный специалист, он свободен всего два раза в год, минимальная такса -10000 долларов, клиенты платят деньги за его безошибочный инстинкт хищника. Ведь Джон Реншо ХИЩНИК, генетикой и окружающей средой он великолепно запрограммирован убивать, оставаться в живых и снова убивать.
После звонка Бэйтса Реншо нашел в своем почтовом ящике светло - желтый конверт с фамилией, адресом и фотографией. Он все запомнил, сжег конверт со всем его содержимым и выбросил пепел в мусоропровод. В тот раз на фотографии было бледное лицо какого-то Ганса Морриса, владельца и основателя "Компании Морриса по производству игрушек" в Майами. Этот тип кому-то мешал, человек, которому он мешал, обратился в Организацию, и она в лице Кэла Бэйтса поговорила с Джоном Реншо...
Двери кабины лифта открылись, он поднял посылку, вышел и открыл квартиру. Начало четвертого, просторная гостиная залита апрельским солнцем. Реншо несколько секунд с удовольствием постоял в его лучах, положил коробку на столик у двери, бросил на нее конверт с деньгами, распустил узел галстука и вышел на террасу.
Там было холодно, и пронизывающий ветер обжег его через тонкое пальто. Но Реншо все же на минуту задержался, разглядывая город, как полководец захваченную страну. По улицам, как жуки, ползет транспорт. На востоке, за роскошными жилыми небо-скребами, еле видны набитые людишками грязные трущобы, над которыми возвышается лес телевизионных антенн из нержавейки. Нет, здесь, наверху, жить лучше, чем живут там.Он вернулся в квартиру, закрыл за собой дверь на террасу и пошел в ванную понежиться под горячим душем.
Через сорок минут Джон Реншо вышел из душа, и не торопясь стал разглядывать коробку.
В ПОСЫЛКЕ БОМБА.
Разумеется, ее там нет, но вести себя надо, как будто в посылке бомба. Он делает так всегда и именно поэтому прекрасно себя чувствует, тогда как многие другие давно уже вознеслись на небеса. Если это и бомба, то без часового механизма - никакого тиканья из коробки не доносится. Но вообще-то сейчас пользуются пластиковой взрывчаткой. Поспокойнее штука, чем все эти часовые пружины. Реншо посмотрел на почтовый штемпель: Майами, 15 апреля.
Отправлено пять дней назад. Бомба с часовым механизмом уже бы взорвалась. Значит, посылка отправлена из Майами. Он полностью сосредоточился и, сцепив руки, не шевелясь, разглядывал посылку. Лишние вопросы - откуда близкие Морриса узнали его адрес - не волновали Реншо. Он задаст их позже Бэйтсу. Сейчас это неважно.
Как бы рассеянно он достал из бумажника маленький пластмассовый календарь, засунул его под веревку и клейкую ленту - "скотч" отошел. Он немного подождал, наклонился и понюхал. Ничего кроме картона, бумаги и веревки. Он походил вокруг столика, присел перед коробкой на корточки: кое-где бумага отошла - показался зеленый металлический ящичек с петлями. Реншо достал перочиный нож, перерезал веревку - оберточная бумага свалилась.
Зеленый металлический ящичек с черными клеймами. На нем белыми трафаретными буквами написано: "Вьетнамский сундучок американского ветерана Джо". И чуть пониже: "Двадцать пехотинцев, десять вертолетов, два пулеметчика, два врача, две базуки, четыре "джипа". Внизу, в углу: "Компания Морриса по изготовлению игрушек". Реншо протянул руку и отдернул ее - в сундучке что-то зашевелилось.
Он встал, пересек комнату, зажег свет: уже стемнело. Вьетнамский сундучок" раскачивался, коричневая оберточная бумага скрипела под ним. Неожиданно он перевернулся и с глухим стуком упал на ковер. Крышка на петлях приоткрылась сантиметров на пять. Крошечные пехотинцы - ростом сантиметра по четыре - начали выползать через щель. Реншо, не мигая, наблюдал за ними. Разум Реншо не пытался объяснить невозможность происходящего, а только прикидывал, какая опасность угрожает ему и что надо сделать, чтобы выжить.
Пехотинцы были в полевой форме, касках, с вещевыми мешками, за плечами миниатюрные карабины. Двое посмотрели через комнату на Реншо. Глаза у них были не больше карандашных точек. Пять, десять, двенадцать, вот и все двадцать. Один из них жестикулировал, отдавая приказы остальным. Те построились вдоль щели и начали толкать крышку - щель увеличилась.
Реншо взял с дивана большую подушку и пошел к сундучку. Командиробернулся и махнул рукой. Пехотинцы взяли карабины на изготовку, раздались негромкие хлопающие звуки, и Реншо внезапно почувствовал что-то вроде пчелиных укусов. Тогда он бросил подушку, пехотинцы упали, а крышка сундучка распахнулась. Оттуда, жужжа, как стрекозы, вылетели миниатюрные вертолеты, раскрашенные в зеленый цвет.
Негромкое "пах! пах! пах!" донеслось до Реншо, тут же он увидел в дверях вертолетов крошечные вспышки пулеметных очередей и почувствовал, как будто кто-то начал колоть его иголками в живот, правую руку, шею. Он быстро протянул руку, схватил какой-то из вертолетов, и резкая боль ударила по пальцам - вращающиеся лопасти разрубили пальцы до кости. Остальные отлетели подальше и принялись кружить вокруг, как слепни. Ранивший его вертолет упал на ковер и лежал неподвижно. Реншо закричал от неожиданной боли в ноге. Один пехотинец стоял на его ботинке и бил Реншо штыком в щиколотку. На Джона смотрело
крошечное злое лицо. Реншо отшвырнул пехотинца ногой. Раздался негромкий кашляющий взрыв - боль пронизала бедро. Из сундучка вылез пехотинец с базукой - из ее дула лениво поднимался дымок. Реншо посмотрел на ногу и увидел в брюках черную дымящуюся дыру размером с монету в двадцать пять центов. На теле был ожог. Он повернулся и через холл пробежал в спальню. Рядом с его щекой прожужжал вертолет, выпустил короткую пулеметную очередь и полетел прочь.
Под подушкой у Реншо лежал револьвер большого калибра. Он схватил револьвер двумя руками, повернулся и понял, что придется стрелять по летающей мишени не больше электрической лампочки. На него зашли два вертолета. Сидя на постели, Реншо выстрелил, и один вертолет разлетелся на кусочки. "Одним меньше", - подумал он, прицелился во второй... нажал курок... Вертолет неожиданно пошел на него по дуге, лопасти винтов вращались с огромной скоростью. Реншо успел увидеть пулеметчика, стрелявшего точными, короткими очередями, и бросился на пол.
ОН ЦЕЛИЛСЯ МНЕ В ГЛАЗА!
Прижавшись спиной к дальней стене, Реншо поднял револьвер, но вертолет уже удалялся. Казалось, он на мгновение застыл в воздухе, нырнул вниз, как бы признавая преимущество огневой мощи Реншо, и улетел в сторону гостиной. Реншо поднялся, наступил на раненую ногу и сморщился от боли. "Много ли на свете людей, - мрачно подумал он, - в которых попали из базуки, а они остались в живых?" Сняв с подушки наволочку, он перевязал ногу, взял зеркальце для бритья, подошел к двери, встал на колени, выставил его на ковер и увидел...
Они разбили лагерь у сундучка. Крошечные солдатики сновали взад и вперед, устанавливали палатку, деловито разъезжали на "джипах". Над солдатом, которого Реншо ударил ногой, склонился врач. Оставшиеся восемь вертолетов охраняли лагерь, барражируя на высоте кофейного столика. Неожиданно они заметили зеркальце. Трое пехотинцев встали и открыли огонь с колена. Через несколько секунд оно разлетелось.
НУ ЛАДНО, ПОГОДИТЕ.
Реншо взял с туалетного столика тяжелую коробку из красного дерева, которую подарили ему на рождество, взвесил ее в руке, подошел к двери, резко открыл ее и с размаху швырнул коробку, как бейсболист бросает мяч. Коробка сбила пехотинцев, как кегли. Один "джип" перевернулся два раза. Стоя в дверях, Реншо выстрелил и попал в солдата. Но несколько пехотинцев уже пришли в себя и стреляли с колена: другие быстро попрятались. Реншо выстрелил еще раз - мимо. Очень уж они маленькие! Но следующим выстрелом он уничтожил еще одного пехотинца. Яростно жужжа, на него летели вертолеты, крошечные пульки попадали ему в лицо выше и ниже глаз. Реншо расстрелял два вертолета. От режущей боли ему застилало глаза. Оставшиеся шесть вертолетов разделились на два звена и отступили.
Рукавом он вытер кровь с лица и приготовился стрелять, но остановился. Пехотинцы, укрывшиеся в сундучке, что-то оттуда выкатывали. Похоже...Последовала ослепительная вспышка желтого огня, и слева от Реншо полетела штукатурка.
РАКЕТНАЯ УСТАНОВКА!
Он выстрелил, промахнулся, повернулся, добежал до ванной в конце коридора и заперся там. Посмотрев в зеркало, он увидел обезумевшего в сражении индейца с дикими перепуганными глазами. Лицо индейца было в подтеках красной краски, которая натекала из крошечных, как перчинка, дырочек. Кожа на щеке содрана, на шее как будто борозду пропахали.
Я ПРОИГРЫВАЮ СРАЖЕНИЕ!
Дрожащей рукой он провел по волосам. Входная дверь отрезана. До телефона не добраться. Ракетная установка - прямое попадание, и ему голову оторвет.
ПРО НЕЕ ДАЖЕ НА КОРОБКЕ НАПИСАНО НЕ БЫЛО!
Из двери вылетел кусок дерева величиной с кулак. Маленькие языки пламени лизали рваные края дыры - он увидел яркую вспышку - они пустили еще одну ракету. В ванную полетели обломки, горящие щепки упали на коврик. Реншо затоптал их - через дыру влетели два вертолета, посылая ему в грудь пулеметные очереди. С протяжным гневным стоном он сбил один рукой. Отчаяние подсказало выход - на второй Реншо накинул тяжелое махровое полотенце и , когда вертолет упал на пол, растоптал его.
ВОТ ТАК! ВОТ ТАК! ТЕПЕРЬ ОНИ ПРИЗАДУМАЮТСЯ!
Похоже, они действительно призадумались. В течение пятнадцати минут все было спокойно. Реншо сел на край ванны и принялся лихорадочно размышлять: должен же быть выход из этого тупика. Обязательно. Обойти бы их с фланга. Он резко повернулся и посмотрел на маленькое окошко над ванной. Из этой ловушки есть выход. Его взгляд упал на баллончик сжиженного газа для зажигалки. Реншо протянул за ним руку - и услышал сзади шуршание. Он быстро развернулся, вскинул револьвер, но под дверь подсунули всего лишь клочок бумаги. Щель настолько узкая, мрачно подумал Реншо, что в нее даже ОНИ не пролезут.
Крошечными буковками на клочке было написано: "СДАВАЙСЯ!" Реншо угрюмо улыбнулся, положил баллон с жидкостью в нагрудный карман, взял с аптечки огрызок карандаша, написал на клочке: "ЧЕРТА С ДВА!"; и просунул его обратно. Мгновенно ему ответили ослепляющим ракетным обстрелом - Реншо отскочил от двери. Ракеты влетали через дыру и взрывались, попадая в стену, облицованную бледно-голубыми плитками, превращая ее в лунный пейзаж. Реншо прикрыл рукой глаза - горячим дождем шрапнели полетела штукатурка, прожигая его рубашку на спине.
Когда обстрел закончился, Реншо залез на ванну и открыл окошко. На него смотрели холодные звезды. За маленьким окошком узкий карниз, но сейчас нет времени об этом думать. Он высунулся в окошко, и холодный воздух ударил в лицо. Реншо посмотрел вниз: сорок этажей. С этой высоты улица казалась не шире полотна детской железной дороги. С легкостью тренированного гимнаста Реншо бросил свое тело вверх и встал коленями на нижнюю часть рамы. Если хоть один из этих слепней-вертолетиков сейчас влетит в ванную через дыру в двери и начнет стрелять, он, вероятнее всего, с криком полетит вниз. Но ничего не случилось.
Он извернулся, просунул в окошко ногу и схватился за свес над ним. Мгновением позже Реншо стоял на карнизе. Стараясь не думать об ужасающей бездне под ногами и о том, что будет, если вертолеты полетят за ним, Реншо медленно двигался к углу здания. Осталось четыре метра... три... Ну вот, дошел. Он остановился, прижавшись грудью к стене, раскинув по ней руки, чувствуя баллон в нагрудном кармане и придающий уверенности вес револьвера за поясом.
Теперь надо обогнуть угол... В девяти метрах терасса перед его гостиной... Наконец он схватился руками за железные перила, украшенные орнаментом.Реншо бесшумно залез на терасу, через стеклянную раздвижную дверь осторожно заглянул в гостиную. Они его не заметили.
Четыре пехотинца и вертолет охраняли сундучок. Остальные, наверное, с ракетной установкой расположились перед дверью в ванную. Так. Резко ворваться в в гостиную, уничтожить тех, что у сундучка, выскочить из квартиры, сесть в такси - и в аэропорт. Он снял рубашку, оторвал длинный лоскут от рукава, смочил один его конец жидкостью из баллона, а другой запихал в баллон, достал зажигалку, поджег лоскут, с треском отодвинул стеклянную дверь и бросился внутрь. Вертолет сразу пошел на него в атаку - как камикадзе. Реншо сбил его рукой. Пехотинцы бросились в сундучок. Все остальное произошло мгновенно. Реншо швырнул загоревшийся и превратившийся в огненный шар баллон, мгновенно повернулся и рванулся к двери.Он так и не успел понять, что произошло. Раздался грохот, как будто стальной сейф швырнули с большой высоты. Все здание вздрогнуло...

Мужчина и женщина шли по улице. Они испуганно посмотрели вверх и увидели огромную белую вспышку - как будто сто фотоблицев сработали одновременно.
- Что это? - спросила его спутница.
- Кто-то сжег пробки, - сказал мужчина.
Какая-то тряпка медленно и лениво падала рядом с ними. Мужчина протянул руку, поймал ее:
- Господи, мужская рубашка, вся в крови и в маленьких дырочках.
- Мне это не нравится, - сказала женщина, нервничая. - Вызови такси, Раф.
Мужчина огляделся, подозвал такси. Машина остановилась, они побежали к ней и уже не видели, как у них за спиной приземлился еще и листок бумаги, на котором было написано:
ЭЙ, ДЕТИШКИ! ТОЛЬКО В НЕСКОЛЬКИХ ВЬЕТНАМСКИХ СУНДУЧКАХ!
1 ракетная установка
20 ракет "Твистер" класса "земля-воздух"
1 термоядерный заряд.


ЛИХОРАДКА (Рэй БРЕДБЕРИ)

Его уложили между свежими чистыми простынями, а рядом на столе под неяркой розовой лампой всегда стоял наготове стакан с отжатым апельсиновым соком. Стоило Чарльзу позвать, и голова папы или мамы тут же просовывалась в дверь и они проверяли, как у него дела. В комнате была прекрасная акустика: отсюда он хорошо слышал, как прокашливает каждое утро свое фарфоровое горло унитаз, как стучит по крыше дождь, как бегают по своим тайным ходам за стенкой хитрые мыши и как внизу на первом этаже поет в клетке канарейка. Если ты внимателен, болеть не скучно.
Ему, Чарльзу, было тринадцать. Стояла середина сентября, и природа уже занялась осенним пожаром. Ужас охватил его на третий день болезни.
Стала меняться его рука. Его правая рука. Он глядел на нее, а она лежала совершенно отдельно, покрываясь капельками пота и полыхая от жара. Вот она задрожала и чуть передвинулась. И тут же застыла, меняя цвет.
После обеда снова пришел доктор и простучал его тонкую грудь, ударяя в нее пальцами, как в маленький барабан. "Как вы себя чувствуете?" - спросил доктор, улыбаясь. "Знаю, знаю, можешь не говорить: простуда чувствует себя отлично, а я - хуже некуда! Ха-ха-ха!" - засмеялся он своей дежурной шутке.
Но Чарльз не смеялся: для него это ужасное затертое присловие оборачивалось реальностью. Шутка неотступно преследовала его: мысли постоянно то и дело возвращались к ней и каждый раз в бледном ужасе отшатывались. Доктор понятия не имел, как жестоко шутил! "Доктор, - прошептал Чарльз, побледнев и не поднимая головы, - что-то происходит с моей рукой. Она мне как будто не принадлежит. Сегодня утром она изменилась, стала какой-то другой, чужой. Я хочу свою руку обратно - чтобы она снова стала моей, старой. Доктор, сделайте что-нибудь!"
Широко улыбнувшись, доктор похлопал его по руке.
- У тебя прекрасная рука, сынок! Тебе в лихорадке что-то привиделось.
- Она изменилась, доктор, я говорю, изменилась! - крикнул Чарльз, жалостливо поднимая свою бледную непослушную руку. - Она изменилась!
В ответ доктор подмигнул:
- Мы избавим тебя от таких сновидений вот этой розовой пилюлей, - и он положил на язык Чарльзу таблетку. - Проглоти!
- И рука переменится, снова станет моей?
- Конечно, станет.
В доме царила тишина, когда доктор покидал его на своем автомобиле под спокойным голубым сентябрьским небом. Где-то внизу, в мире кухонной утвари, тикали часы. Чарльз лежал и смотрел на свою руку. Она не менялась. Она оставалась чужой. За стенкой дул ветер. На холодное стекло окна падали листья.
В четыре пополудни стала меняться другая его рука. Постепенно она превращалась в один пылающий лихорадочный сгусток нервов.
Она пульсировала и изменялась клетка за клеткой. Билась единым большим разгоряченным сердцем. Ногти на пальцах сначала посинели, потом стали красными. Рука менялась примерно с час и, когда процесс закончился, выглядела самой обыкновенной. Но она не была обыкновенной. Она больше не составляла с ним одно целое, не жила вместе с ним. Мальчик лежал, с ужасом смотрел на нее, а потом в изнеможении заснул. В шесть вечера мать принесла ему суп. Он не дотронулся до супа.
- У меня нет рук", - объявил он, не открывая глаз.
- У тебя нормальные, хорошие руки, - сказала мать.
- Нет, - пожаловался он. - Мои руки пропали. У меня как будто обрубки. Ох, мама, мама, обними, обними меня, я боюсь!
Ей пришлось накормить его с ложечки.
- Мама, - сказал он ей, - вызови, пожалуйста, доктора! Пусть он посмотрит меня еще раз, мне очень плохо.
- Доктор приедет позже, в восемь, - сказала она и вышла из комнаты.
В семь, когда в темных углах стала сгущаться ночь, а он сидел на кровати, он вдруг почувствовал, как всњ это началось опять - сначала с одной его ногой, потом - с другой. "Мама! Сюда! Быстро!" - крикнул он.
Но стоило маме войти, как все прекратилось. После того как она ушла вниз, он больше не сопротивлялся: он лежал, а в его ногах, внутри них, что-то ритмично билось, ноги разогревались, становились горячими докрасна, комната заполнялась исходившим от них теплом. Жар наползал снизу вверх, от пальцев до лодыжек и дальше - до колен.
- Можно войти? - с порога комнаты ему улыбался доктор.
- Доктор! - закричал Чарльз. - Скорее! Сбросьте с меня одеяло!
Доктор снисходительно поднял край одеяла.
- Все в порядке. Ты жив и целехонек. Немного потеешь. Тебя лихорадит. Я же предупреждал тебя, сорванец, чтобы ты не вставал с постели, - и он ущипнул мальчика за влажную розовую щеку. - Таблетка помогла? Рука снова стала твоей?
- Нет, нет, теперь то же самое с другой моей рукой и с ногами!
- Ну тогда придется дать тебе еще три таблетки - по одной на каждую конечность, мое золотко, - посмеялся доктор.
- Они помогут? Пожалуйста, пожалуйста, доктор! Что со мной?
- Легкий случай скарлатины с простудным осложнением.
- Во мне живут бактерии, да? От которых родится еще много маленьких бактерий?
- Да.
- А вы уверены, что у меня скарлатина? Вы ведь не делали анализов?
- Наверное, я способен отличить одну болезнь от другой, когда вижу ее перед собой, - холодно и властно сказал доктор, измеряя пульс.
Чарльз лежал молча, пока доктор заученными движениями собирал свой медицинский чемоданчик. Потом в тихой комнате полилась тихая неуверенная речь, глаза у мальчика зажглись, он вспоминал: "Я читал один раз книжку. Про каменные деревья. Их древесина превратилась в камень. Эти деревья падали и гнили, в них проникали минеральные вещества, вещества стали накапливаться и превратились в деревья - только не в настоящие, а в каменные", - мальчик умолк. В теплой тишине комнаты было слышно его дыхание.
- Ну и что? - спросил доктор.
- И вот я подумал, - сказал Чарльз, сделав паузу, - бактерии растут, так ведь? На уроках биологии нам рассказывали об одноклеточных животных - об амебах и еще других. Миллионы лет назад они все собирались и собирались вместе, пока их не стало так много, что они смогли образовать первое тело. А клетки продолжали собираться, и их комки становились все больше, пока - раз! - и не появилась рыба, а потом, может, в конце концов и мы сами, так что мы - всего только комок клеток, которые решили держаться вместе, чтобы помогать друг другу. Это ведь так? - и Чарльз облизал пересохшие губы.
- К чему ты это говоришь? - доктор нагнулся к мальчику.
- Я должен сказать это, доктор, должен! - почти прокричал мальчик. - А что если представить - вы только представьте, - что если, как в стародавние времена, микробы соберутся вместе, и решат объединиться в один комок, и будут размножаться и расти, и... Белые руки мальчика ползли по его груди к горлу.
- И захватят человека! - крикнул Чарльз.
- Захватят человека?
- Да! Что если они решат стать человеком? Стать мной, моими руками, ногами? Что если болезнь может убить человека и все-таки жить в нем?
Чарльз успел вскрикнуть. Руки были на горле. Громко закричав, доктор рванулся к нему.
В девять часов вечера отец с матерью проводили доктора до автомобиля. Отец подал ему медицинский чемоданчик. Дул прохладный ночной ветер, и разговор продлился несколько минут:
- Следите за тем, чтобы он не развязался, - сказал доктор. - Иначе он может покалечить себя.
- Доктор, он выздоровеет? - мать на мгновение прижалась к его руке.
Врач похлопал ее по плечу.
- Я ваш домашний доктор уже тридцать лет! У него легкая лихорадка. С галлюцинациями.
- Но эти синяки на горле. Он чуть не задушил себя!
- Следите, чтобы он не развязался, и утром он будет в полном порядке.
Автомашина тронулась и поехала по темной сентябрьской дороге. В комнатке было темно. В три утра Чарльз все еще не спал. Постель в изголовье и под спиной взмокла от пота. Им полностью овладел жар. У него уже не было рук и ног, стало изменяться туловище. Он больше не метался на кровати, а только с безумной сосредоточенностью смотрел вверх, на огромное голое пространство потолка. Какое-то время он бился на постели и кричал, но постепенно устал и охрип, и мать уже который раз за ночь поднималась в его спальню с полотенцем и увлажняла ему лоб. Он лежал молча со связанными руками.
Он чувствовал, как изменяются стенки и сосуды его тела, как замещаются органы, как, подобно вспыхнувшим волнам розового спирта, загорелись его легкие. В комнате царил полумрак: ее освещали сполохи неровного света, словно горел камин.
У него уже не было тела. От тела ничего не осталось. Оно лежало под ним, заполненное пронизывающей пульсацией какого-то жгучего и усыпляющего лекарства. Голова отделилась от тела, ее словно срезало гильотиной, и теперь она лежала отдельно, светясь, на полуночной подушке, в то время как тело, лежащее тут же, все еще живое его тело, принадлежало кому-то другому. Болезнь пожрала его и, пожрав, воспроизвела себя в виде его точного горячечного подобия. Тонкие, почти невидимые волоски на руках, ногти на руках и на ногах, царапины и даже маленькая родинка на правом бедре - все было воссоздано с абсолютной точностью.
- Я мертв, - подумал он. - Меня убили, хотя я все-таки живу. Мое тело мертво, оно стало болезнью, и никто об этом не узнает. Я буду ходить среди людей, но это буду не я, это будет что-то другое, что-то насквозь дурное и злое, такое большое и такое злое, что трудно поверить, вообразить. Это что-то будет покупать себе ботинки, пить воду и даже, может, когда-нибудь женится и совершит больше всего зла на свете.
А тепло тем временем ползло вверх по шее и разливалось по щекам, как горячее вино, губы горели, веки вспыхнули и занялись огнем, как сухие листья. Из ноздрей в такт дыханию вырывалось холодное голубое свечение - тихо и беззвучно.
Ну вот и все, подумал он. Сейчас оно захватит мою голову и мозг, войдет в каждый глаз, в каждый зуб, во все зарубки памяти, в каждый волосок, в каждую морщинку ушей, и от меня не останется ровным счетом ничего.
Он чувствовал, как мозг заливает кипящая ртуть, как его левый глаз, сжавшись, едва не выскочил из глазницы, а потом, изменившись, нырнул в глазницу, как проворная улитка в свою раковину. Левый глаз ослеп. Он больше не принадлежал ему. Он стал вражеской территорией. Исчез язык, его словно отрезало. Онемела и пропала левая щека. Ничего не слышало левое ухо. Теперь оно принадлежало кому-то другому, существу, рождавшемуся в этот момент на свет, неорганическому, минеральному существу, заменявшему сейчас собою сгнившее бревно, болезни, вытеснявшей здоровые живые клетки.
Он попытался закричать, и у него хватило сил вскрикнуть громко, резко и пронзительно как раз в тот миг, когда под напором врага обрушился его мозг, пропали правые глаз и ухо, и он оглох и ослеп, превратившись в нечто ужасное, объятое огнем, болью, паникой и смертью. Крик оборвался прежде, чем поспешившая на помощь мать перешагнула порог его комнаты.
Утро в тот день выдалось хорошее и ясное, со свежим ветерком, поторопившим доктора на дорожке, ведущей к дому. Наверху, в окне, он заметил полностью одетого мальчика. Мальчик не помахал рукой в ответ, когда доктор приветственно махнул ему, одновременно восклицая: "Я не верю своим глазам! Уже на ногах? Боже мой!" Он едва не взбежал вверх по лестнице. Задыхаясь, врач вошел в спальню.
- Почему не в постели? - грозно спросил он. Он простучал узкую мальчишескую грудь, измерил пульс и температуру.
- Невероятно! Абсолютно здоров! Ей-богу, он совсем выздоровел!
- Я больше никогда не буду болеть, - заявил мальчик серьезным тоном, стоя у окна и глядя в него. - Никогда в жизни.
- Надеюсь, что нет. В самом деле, ты прекрасно выглядишь, Чарльз!
- Доктор?
- Да, Чарльз?
- Я могу пойти в школу уже сегодня?
- Успеешь и завтра. Тебе так хочется в школу?
- Да! Школа мне нравится. И все ребята в школе. Я буду играть с ними, и бороться, и плеваться на них, и дергать девочек за косички, и пожимать учителю руку, и вытирать руки о пальто в раздевалке, а потом, когда вырасту, буду путешествовать по всему свету, и пожимать руки всем людям, и еще я женюсь, и заведу много детей, и буду ходить в библиотеки и листать в них много-много книг, и буду делать все, все! - говорил мальчик, глядя куда-то в сентябрьское небо. - Кстати, как вы меня называли?
- Как называл? - удивился доктор. - Чарльз, как же иначе?
- Что ж, имя не хуже любого другого, - пожал мальчик плечами.
- Я рад, что тебе хочется в школу, - сказал доктор.
- Жду ее не дождусь, - улыбнулся мальчик. - Спасибо вам за помощь, доктор! Пожмем друг другу руки!
- С удовольствием!
Они торжественно пожали друг другу руки. Через открытое окно в комнату ворвался свежий ветер. Рукопожатие длилось почти минуту, мальчик вежливо улыбался старику и благодарил его.Потом, громко хохоча и бегом обогнав доктора на лестнице, мальчик его до автомобиля. Мать с отцом тоже спустились пожелать ему на прощание счастливого пути.
- Здоров, словно и не болел! - сказал доктор. - Невероятно!
- И набрался сил, - сказал отец. - Он сам развязался ночью. Правда, Чарльз?
- О чем ты говоришь? - спросил мальчик.
- О том, что ты развязался самостоятельно. Как только тебе это удалось?
- А... это, - протянул мальчик. - Но это было давным-давно.
- Конечно, давным-давно!
Взрослые засмеялись, и, пока они смеялись, мальчик молча провел ногой по дорожке, едва коснувшись, погладив голой ступней несколько суетившихся на ней муравьев. Незаметно от занятых беседой родителей и старика, блестящими от возбуждения глазами он наблюдал, как муравьи нерешительно остановились, задрожали и застыли на месте. Он знал, что они стали холодными.
- До свиданья!
Махнув на прощание рукой, доктор уехал. Мальчик пошел впереди родителей. На ходу он посматривал в направлении города и в такт шагам напевал "Школьные дни".
- Как хорошо, что он выздоровел, - сказал отец.
- Слышишь, что он поет? Ему так хочется обратно в школу!
Ни слова не говоря, мальчик повернулся к ним. И крепко обнял каждого из родителей. Поцеловал их обоих несколько раз. Так и не проронив ни одного слова, он быстро взлетел по ступенькам в дом. В гостиной, не дожидаясь прихода остальных, он быстро открыл птичью клетку, просунул внутрь руку и погладил желтую канарейку всего один раз. Потом закрыл дверцу клетки, отступил на шаг и стал ждать.


СЫГРАТЬ В ЯЩИК (Джордж Генри СМИТ)

   Дэндор откинулся на спинку кресла, обтянутого нежнейшим шелком, потянулся, лениво взглянул сначала вверх, на высокий потолок собственного дворца, потом - вниз, на блондинку, склонившуюся перед ним. Легко касаясь его ногтей, она старательно заканчивала педикюр, а тем временем пышная брюнетка с пухлыми красными губами изогнула пленительный стан и вложила в рот Дэндору очередную виноградину. Он разглядывал блондинку, которую звали Сесилия, и думал о том, насколько же хороша она была прошлой ночью. Они славно провели время... Но сегодня она вызывала у него скуку, точно так же, как и брюнетка, - он напрасно старался припомнить ее имя, а тут еще эти кудрявые рыжие двойняшки! Дэндор зевнул. Ну почему все они так услужливы и подобострастны? До тошноты...
"Словно все они, - думал он с кривой усмешкой, - только плод моего воображения, или, скорее, - и он чуть не расхохотался во весь голос, - картинки из Имкона, этого величайшего изобретения человечества".
- Хороши, правда? - Сесилия горделиво выпрямилась, любуясь законченным педикюром.
Дэндор взглянул на свои сверкающие ногти и сморщил нос, ощущая себя дураком.
Сесилия наклонилась и принялась пылко целовать его правую ступню, чем только усугубила положение.
"О Дэндор! Дэндор! Как я люблю тебя!" - приговаривала она.
Дэндор устоял перед искушением как следует пнуть ногой с лакированными ногтями маленькую кругленькую попку. Устоял потому, что всегда пытался быть добрым ко всем этим женщинам. Даже в такие минуты, когда жизнь утрачивала реальность, а от услужливости и бесконечных восторгов воротило с души - он все равно старался быть добрым.
И вместо того, чтобы пнуть Сесилию, он опять зевнул.
Эффект был практически тот же. Синие глаза Сесилии испуганно
распахнулись, губы брюнетки, чистившей виноград, задрожали.
- Ты... ты хочешь покинуть нас? - спросила Сесилия.
Он рассеянно потрепал ее кудри.
- Ненадолго, дорогая.
- О Дэндор! - заплакала брюнетка. - Разве мы что-нибудь сделали не так?
- Ну что ты!
- Дэндор, пожалуйста, не уходи, - молила Сесилия. - Мы сделаем все, чтобы ты был счастлив!
- Я знаю, - сказал он, вставая и потягиваясь. - Вы обе очень милы. Но иногда меня просто тянет к...
- Пожалуйста, останься, - взмолилась брюнетка, падая к его ногам. - Устроим вечеринку с шампанским. Я для тебя станцую...
- Прости, Дафна, - сказал он, наконец-то вспомнив, как ее зовут, - но что-то вы, девушки, стали казаться мне ненастоящими. А раз такое начинается, мне надо идти.
- Но... - Сесилия рыдала так, что едва могла говорить, - когда ты от
нас уходишь... становится так... словно нас... вы-выключили.
От этих слов ему самому стало немного грустно, потому что в некотором смысле так оно и было. Но тут уж ничего не поделаешь. Он чувствовал, как тот, другой мир неудержимо тянет его к себе.
В последний раз Дэндор оглядел сказочную роскошь своего дворца,
прекрасных женщин, теплое солнце за окнами и исчез.
Едва выйдя из Имкона, он услышал вой ветра и ощутил леденящую стужу.
Немедленно вслед за этим в уши ворвался пронзительный и визгливый крик жены.
- Выбрался-таки наконец? - орала Нона. - Явился, баран паршивый!
Значит, он и правда вернулся на Нестронд, в самую промозглую дыру во Вселенной. Как часто он думал, что нипочем не вернется. И все же - вот он, снова на Нестронде, опять с Ноной.
- Долго же ты шлялся! - продолжала вопить Нона. Это была рослая,
мосластая женщина с гладкими черными волосами, широким, плоским, тонкогубым лицом и неровными желтоватыми зубами.
- Кстати же ты заявился, а то ледовые волки опять поналезли, и торфа для очага надо нарубить, и...
Дэндор молча слушал, как растет список неотложных дел.
- ...на скотном дворе нужна новая крыша, - закончила она. Он промедлил с ответом, и лицо жены угрожающе приблизилось. - Ты меня слышал? Я сказала, дел невпроворот!
- Да, слышал, - откликнулся он.
- Ну и не торчи тут, как пень. Садись, завтракай да принимайся за дело!
Завтрак состоял из толстого грязноватого куска прогорклого свиного сала и чашки тепловатой овсянки. Дэндор давился, но все-таки запихнул в себя еду. Потом натянул комбинезон с подогревом, меховую парку и шагнул к двери.
- Погоди, дуралей! - придержала его Нона, вытащила из кучи хлама маску для лица и бросила ему. - Нос хочешь отморозить?
Он быстро натянул маску, не желая, чтобы жена заметила его ярость, открыл дверь и вывалился наружу. Ветер ударил в лицо, швырнул в стекла маски горсть острых льдинок. Нестронд! Господи, ну почему же Нестронд? Оглядывая тусклый пейзаж, он с тоской подумал об оставленной хижине, пусть холодной, но зато без этого проклятого ветра. Мысли его тут же перескочили на черный ящик. Имкон стоял в углу хижины, тая в себе единственный путь к спасению.
Но нет, возвращаться еще рано. С топором на плече Дэндор двинулся через ледяную пустыню к древнему торфянику, в котором жители деревушки рубили топливо.
Все утро вокруг него злился ветер, жгучий холод превращал каждый вдох в пытку, а он все рубил и складывал мерзлый торф. Потом, когда бледное желтоватое солнце пробилось на миг через дымку из ледяных кристаллов и оказалось почти над головой, он связал брикеты в огромный тюк, перекинул веревку через плечо и двинулся в обратный путь к убогим хижинам.
Нона плеснула в чашку жидкого супа, шмякнула на стол кусок черствого хлеба и назвала все это обедом. Он молча поел и отправился рыть новую выгребную яму позади хижины.
Теперь утренняя работа казалась сущим бездельем. Здешняя земля была одним сплошным холодным монолитом. Настал вечер. Спина, руки и ноги Дэндора мучительно ныли. Он едва углубился в землю на фут, когда ночь загнала его обратно в хижину с единственной мыслью - поспать.
Вой, вырвавший его из беспокойного сна, вполне мог бы исходить из самых глубин ада.
- Что... Что это? - спросил он.
- Да ледовые волки, дурень! - раздраженно ответила Нона. - За скотом лезут! Иди-ка, шугани их!
Дэндор сполз с постели и потянулся за одеждой, когда новый вой разорвал ночь. Он стал снимать со стены лазерное ружье. Нона снова прикрикнула:
- Поскорее, ты! Они же весь хлев разнесут!
Дэндор уже выскочил за дверь с фонарем в одной руке и с ружьем в
другой. И тут же увидел их. Две жуткие шестиногие твари. Здоровенный ледовый волк, стоя на четырех задних лапах, мощными челюстями крушил балку коровника. Дэндор слышал испуганное мычание запертой внутри скотины.
Загребая снег, Дэндор побрел к хлеву. Волк услышал шаги и покосился в его сторону горящими красными глазами. Отхватив еще кусок балки, зверь повернулся и одним длинным прыжком бросился на человека.
Дэндор, захваченный врасплох, даже не успел перехватить ружье
поудобнее. Пришлось стрелять с бедра. Луч только опалил волчий загривок.
Не очень-то удачно. Дэндор метнулся в сторону, и когда огромная туша пронеслась мимо, прицелился и снес волку голову. Обезглавленный труп заскользил по снегу, кровь хлестала вокруг. И тут он чуть не погиб, потому что на долю секунды расслабился и забыл о втором звере, самке.
Он вспомнил о ней, только когда волчица прыгнула сзади, сбила его и прижала к мерзлой земле. Мощные когти одним махом содрали мясо с ноги. Дэндор заорал от боли, а страшные челюсти уже тянулись к его горлу.
Фонарик куда-то пропал, но ружье, по счастью, он догадался надеть на шею, и теперь оно словно само прижалось к плечу. Он надавил на спусковой крючок и дал полную мощность. Ослепительный луч прошил его собственную ногу вместе с волчьей лапой. Зверь ткнулся в снег, Дэндор выстрелил снова и провалился в черное беспамятство.
Очнулся Дэндор на столе в своей хижине. Над ним склонились Нона и незнакомый человек.
- Хорошенькую переделку ты себе устроил! - заверещала Нона, едва больной открыл глаза.
- Ногу-то, похоже, придется отрезать, - заметил незнакомец.
- Вы - врач? - хрипло спросил Дэндор.
- Единственный во всем этом секторе, начиная от Альфы Центавра, - отозвался человек.
- Больно... У вас не найдется болеутоляющего?
- Я вколол вам весь свой запас морфия. На Земле мы, может, и спасли бы ногу, но здесь... - Он безнадежно махнул рукой.
Ногу словно раскалили добела. Скрипя зубами от боли, Дэндор все же заметил гнусную ухмылку на губах Ноны, когда она говорила:
- А если без морфия и всякого такого ногу отчекрыжить, ему не очень больно будет, а, док?
- У меня в машине есть немного виски, - сказал доктор. - Сейчас
принесу.
Он вышел, прихрамывая, а Нона наклонилась над Дэндором и заглянула ему в глаза.
- Тебе не будет больно, мой сладкий. Совсем не так больно, как бывало мне, когда ты уходил и бросал меня. Уходил в этот свой проклятый черный ящик.
- Нет, Нона, нет! Тебе не было больно. Ты ведь не... - Он чуть не
ляпнул, что она не может испытывать боли, но прикусил язык, потому что не был уверен, так ли это на самом деле.
- А с одной-то ногой ты уж не заберешься в эту свою штуковину, -
сказала она. - Придется тебе остаться тут да быть со мной поласковей.
- Нет, Нона! Ты же не понимаешь!.. - Он смотрел на нее молящим
взглядом, но тут вернулся доктор с квартой виски и черным саквояжем.
- Выпейте-ка для начала, - сказал он и протянул бутылку.
Дэндор быстро сделал большой глоток и не ощутил ничего, кроме вкуса плохого самогона.
Доктор резал и шил, а Дэндор ждал, когда у него от собственных воплей расколется череп, недоумевая, почему от его проклятий не лопаются веревки, которыми его привязали к столу, почему не исчезает склонившийся над ним мучитель.
- Ну, полагаю, теперь все, - сказал доктор, когда пациент в очередной раз пришел в сознание. - Только если не прижечь эту култышку, вы, чего доброго, изойдете кровью. Кроме огня-то у нас ведь нет ничего. Эй, женщина, помоги-ка мне нагреть кочергу.
Дэндор был в полном сознании, когда поймал брошенный через плечо взгляд Ноны, скользнувший от него к Имкону. Все понятно: "Теперь ты будешь принадлежать мне... Только мне!"
Да как она смеет! Сквозь плотный туман морфия, самогона и боли, Дэндор все пытался спросить себя, почему же она так его мучает? И никак не мог придумать ответ.
Пока доктор с Ноной хлопотали на кухне, разогревая железо, чтобы
прижечь кровоточащий обрубок, оставшийся от ноги, черный, похожий на гроб ящик Имкона стоял перед глазами Дэндора, заполняя собой все.
Только боль, превысившая все мыслимые пределы терпения, дала ему силы скатиться со стола и, оставляя за собой кровавый след, доползти до черного ящика. Черный ящик. Дэндор уже не мог сообразить, почему ящик — это прекращение боли, покой, безопасность.
Он добрался до ящика, прежде чем они заметили, что пациент сполз со стола. Последним усилием он приподнялся и приложил ладонь к сенсорному механизму, который во всех возможных вселенных узнавал только его и только для него открывал крышку.
Почти замертво он рухнул в Имкон, и крышка бесшумно опустилась над ним.
Яркий теплый мир. Сияющие юные лица.
- О, Дэндор, милый мой, дорогой! - щебетала Сесилия, обнимая его мягкими, нежными руками.
- Ты вернулся! - с замиранием шептала Дафна.
- Мы так счастливы тебя видеть! - звенел голосок рыжеволосой Терри.
- О, как мы рады тебе! - вторила ей двойняшка Джерри.
- Я тоже, - объявил Дэндор, глядя на свою ногу - на свою совершенно целую, здоровую ногу, не чувствующую ни малейшей боли. - Слава Богу! Слава Богу, я вернулся!
Имкон сработал! Сработал еще раз! Он перенес его в воображаемый мир, а потом вернул в реальность - в чудесную, удивительную реальность!
Дэндор сел и обвел взглядом свой родной мир. Мир Земли 2230 года, сотню лет спустя после эпидемии. Тогда страшная болезнь принялась уничтожать мужские гены, очень скоро мужчин осталось всего несколько тысяч, и, естественно, каждый оказался в окружении целого гарема пылких и готовых на все женщин.
Многие из выживших мужчин не смогли вынести такого напряжения. Долгие годы преклонения, годы доступности всего и вся, когда любая женщина думает только о том, как угодить своему повелителю, оказались невыносимыми.
И тогда появился Имкон, изобретение, создававшее иллюзию реальности любого придуманного мира. Многие с помощью Имкона отправлялись в еще более экзотичные и восхитительные миры, чем Земля, но пресыщение только усиливало скуку и разочарование.
Дэндор был мудрее. С помощью Имкона он создал совершенно иной мир - Нестронд, планету холода и ужаса. Дэндор знал великую истину.
Чего стоит любой рай, если его не с чем сравнить? Если время от времени не хлебнешь глоточек кошмара, долго ли сможешь наслаждаться небесами?


АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ (Роберт ШЕКЛИ)

   Эдселю хотелось кого-нибудь убить. Вот уже три недели работал он с Парком и Факсоном в этой мертвой пустыне. Они раскапывали каждый курган, попадавшийся им на пути, ничего не находили и шли дальше. Короткое марсианское лето близилось к концу. С каждым днем становилось все холоднее, с каждым днем нервы у Эдселя, и в лучшие времена не очень-то крепкие, понемногу сдавали. Коротышка Факсон был весел - он мечтал о куче денег, которые они получат, когда найдут оружие, а Парк молча тащился за ними, словно железный, и не произносил ни слова, если к нему не обращались.
Эдсель был на пределе. Они раскопали еще один курган и опять не нашли ничего похожего на затерянное оружие марсиан. Водянистое солнце таращилось на них, на невероятно голубом небе были видны крупные звезды. Сквозь утепленный скафандр Эдселя начал просачиваться вечерний холодок, леденя суставы и сковывая мышцы.
Внезапно Эдселя охватило желание убить Парка. Этот молчаливый человек был ему не по душе еще с того времени, когда они организовали партнерство на Земле. Он ненавидел его больше, чем презирал Факсона.
Эдсель остановился.
- Ты знаешь, куда нам идти? - спросил он Парка зловеще низким голосом.
Парк только пожал плечами. На его бледном, худом лице ничего не отразилось.
- Куда мы идем, тебя спрашивают? - повторил Эдсель.
Парк опять молча пожал плечами.
- Пулю ему в голову, - решил Эдсель и потянулся за пистолетом.
- Подожди, Эдсель, - умоляющим тоном сказал Факсон, становясь между ними, - не выходи из себя. Ты только подумай о том, сколько мы загребем денег, если найдем оружие! - От этой мысли глаза маленького человечка загорелись. - Оно где-то здесь, Эдсель. Может быть, в соседнем кургане.
Эдсель заколебался, пристально поглядел на Парка. В этот миг больше всего на свете ему хотелось убивать, убивать, убивать...
Знай он там, на Земле, что все получится именно так! Тогда все казалось легким. У него был свиток, а в свитке... сведения о том, где спрятан склад легендарного оружия марсиан. Парк умел читать по-марсиански, а Факсон дал деньги для экспедиции. Эдсель думал, что им только нужно долететь до Марса и пройти несколько шагов до места, где хранится оружие.
До этого Эдсель еще ни разу не покидал Земли. Он не рассчитывал, что ему придется пробыть на Марсе так долго, замерзать от леденящего ветра, голодать, питаясь безвкусными концентратами, всегда испытывать головокружение от разреженного скудного воздуха, проходящего через обогатитель. Он не думал тогда о натруженных мышцах, ноющих оттого, что все время надо продираться сквозь густые марсианские заросли. Он думал только о том, какую цену заплатит ему правительство, любое правительство, за это легендарное оружие.
- Извините меня, - сказал Эдсель, внезапно сообразив что-то, - это место действует мне на нервы. Прости, Парк, что я сорвался. Веди дальше.
Парк молча кивнул и пошел вперед. Факсон вздохнул с облегчением и двинулся за Парком.
"В конце концов, - рассуждал про себя Эдсель, - убить их я могу в любое время".
Они нашли курган к вечеру, как раз тогда, когда терпение Эдселя подходило к концу. Это было странное, массивное сооружение, выглядевшее точно так, как написано в свитке. На металлических стенках осел толстый слой пыли. Они нашли дверь.
- Дайте-ка я ее высажу, - сказал Эдсель и начал вытаскивать пистолет.
Парк оттеснил его и, повернув ручку, открыл дверь. Они вошли в огромную комнату, где грудами лежало сверкающее легендарное марсианское оружие, остатки марсианской цивилизации.
Люди стояли и молча смотрели по сторонам. Перед ними лежало сокровище, от поисков которого все уже давно отказались. С того времени, когда человек высадился на Марсе, развалины великих городов были тщательно изучены. По всей равнине лежали сломанные машины, боевые колесницы, инструменты, приборы - все говорило о цивилизации, на тысячи лет опередившей земную. Кропотливо расшифрованные письмена рассказали о жестоких войнах, бушевавших на этой планете. Однако в них не говорилось, что произошло с марсианами. Уже несколько тысячелетий на Марсе не было ни одного разумного существа, не осталось даже животных.
Казалось, свое оружие марсиане забрали с собой. Эдсель знал,что это оружие ценилось на вес чистого радия. Равного не было во всем мире.
Они сделали несколько шагов в глубь комнаты. Эдсель поднял первое, что ему попалось под руку. Похоже на пистолет 45-го калибра, только крупнее. Он подошел к раскрытой двери и направил оружие на росший неподалеку куст.
- Не стреляй! - испуганно крикнул Факсон, когда Эдсель прицелися. - Оно может взорваться или еще что-нибудь. Пусть им занимаются специалисты, когда мы все это продадим.
Эдсель нажал на спусковой рычаг. Куст, росший в семидесяти пяти футах от входа, исчез в ярко-красной вспышке.
- Неплохо, - заметил Эдсель, ласково погладил пистолет и, положив его на место, взял следующий.
- Ну хватит, Эдсель, - умоляюще сказал Факсон, - нет смысла испытывать здесь. Можно вызвать атомную реакцию или еще что-нибудь.
- Заткнись, - бросил Эдсель, рассматривая спусковой механизм нового пистолета.
- Не стреляй больше, - просил Факсон. Он умоляюще поглядел на Парка, ища его поддержки, но тот молча смотрел на Эдселя.
- Ведь что-то из того, что здесь лежит, возможно, уничтожило всю марсианскую расу. Ты снова хочешь заварить кашу, - продолжал Факсон.
Эдсель опять выстрелил и с удовольствием смотрел, как вдали плавился кусок пустыни.
- Хороша штучка! - Он поднял еще что-то, по форме напоминающее длинный жезл. Холода он больше не чувствовал. Эдсель забавлялся этими блестящими штучками и был в прекрасном настроении.
- Пора собираться, - сказал Факсон, направляясь к двери.
- Собираться? Куда? - медленно спросил его Эдсель.
Он поднял сверкающий инструмент с изогнутой рукояткой, удобно умещающейся в ладони.
- Назад, в космопорт, - ответил Факсон, - домой, продавать всю эту амуницию, как мы и собирались. Уверен, что мы можем запросить любую цену. За такое оружие любое правительство отвалит миллионы.
- А я передумал, - задумчиво протянул Эдсель. Краем глаза он наблюдал за Парком.
То ходил между грудами оружия, но ни к чему не прикасался.
- Послушай-ка, парень, - злобно сказал Факсон, глядя Эдселю в глаза, - в конце концов я финансировал экспедицию. Мы же собирались продать это барахло. Я ведь тоже имею право... То есть нет, я не то хотел сказать...
Еще не испробованный пистолет был нацелен ему прямо в живот.
- Ты что задумал? - пробормотал он, стараясь не смотреть на странный блестящий предмет.
- Ни черта я не собираюсь продавать, - заявил Эдсель. Он стоял, прислонившись к стенке так, чтобы видеть обоих. - Я ведь и сам могу использовать эти штуки.
Он широко ухмыльнулся, не переставая наблюдать за обоими партнерами.
- Дома я раздам оружие своим ребятам. С ним мы запросто скинем какое-нибудь правительство в Южной Америке и продержимся, сколько захотим.
- Ну хорошо, - упавшим голосом сказал Факсон, не спуская глаз с направленного на него пистолета. - Только я не желаю участвовать в этом деле. На меня не рассчитывай.
- Пожалуйста, - ответил Эдсель.
- Ты только ничего не думай, я не собираюсь об этом болтать, - быстро проговорил Факсон. - Я не буду. Просто не хочется стрелять и убивать. Так что я лучше пойду.
- Конечно, - сказал Эдсель.
Парк стоял в стороне, внимательно рассматривая свои ногти.
- Если ты устроишь себе королевство, я к тебе приеду в гости, - сказал Факсон, делая слабую попытку улыбнуться. - Может быть, сделаешь меня герцогом или еще кем-нибудь.
- Может быть.
- Ну и отлично. Желаю тебе удачи. - Факсон помахал ему рукой и пошел к двери.
Эдсель дал ему пройти шагов двадцать, затем поднял оружие и нажал на кнопку. Звука не последовало, вспышки тоже, но у Факсона правая рука была отсечена начисто. Эдсель быстро нажал кнопку еще раз. Маленького человечка рассекло надвое. Справа и слева от него на почве остались глубокие борозды.
Эдсель вдруг сообразил, что все это время он стоял спиной к Парку, и круто повернулся. Парк мог бы схватить ближайший пистолет и разнести его на куски. Но Парк спокойно стоял на месте, скрестив руки на груди.
- Этот луч пройдет сквозь что угодно, - спокойно заметил он. - Полезная игрушка.
Полчаса Эдсель с удовольствием таскал к двери то одно, то другое
оружие. Парк к нему даже не притрагивался, с интересом наблюдая за
Эдселем. Древнее оружие марсиан было как новенькое; на нем не сказались
тысячи лет бездействия. В комнате было много оружия разного типа, разной
конструкции и мощности. Изумительно компактные тепловые и радиационные
автоматы, оружие, мгновенно замораживающее, и оружие сжигающее, оружие,
умеющее рушить, резать, коагулировать, парализовать и другими способами
убивать все живое.
- Давай-ка попробуем это, - сказал Парк.
Эдсель, собиравшийся испытать интересное трехствольное оружие,
остановился.
- Я занят, не видишь, что ли?
- Перестань возиться с этими игрушками. Давай займемся серьезным
делом.
Парк остановился перед низкой черной платформой на колесах. Вдвоем
они выкатили ее наружу. Парк стоял рядом и наблюдал, как Эдсель
поворачивал рычажки на пульте управления. Из глубины машины раздалось
негромкое гудение, затем ее окутал голубоватый туман. Облако тумана росло
по мере того, как Эдсель поворачивал рычажок, и накрыло обоих людей,
образовав нечто вроде правильного полушария.
- Попробуй-ка пробить ее из бластера, - сказал Парк. Эдсель выстрелил
в окружающую их голубую стену. Заряд был полностью поглощен стеной. Эдсель
испробовал на ней еще три разных пистолета, но они тоже не могли пробить
голубоватую прозрачную стену.
- Сдается мне, - тихо произнес Парк, - что такая стена выдержит и
взрыв атомной бомбы. Это, видимо, мощное силовое поле.
Эдсель выключил машину, и они вернулись в комнату с оружием. Солнце
приближалось к горизонту, и в комнате становилось все темнее.
- А знаешь что? - сказал вдруг Эдсель. - Ты неплохой парень, Парк.
Парень что надо.
- Спасибо, - ответил Парк, рассматривая кучу оружия.
- Ты не сердишься, что я разделался с Факсоном, а? Он ведь собирался
донести на нас правительству.
- Наоборот, я одобряю.
- Уверен, что ты парень что надо. Ты мог бы меня убить, когда я
стрелял в Факсона. - Эдсель умолчал о том, что на месте Парка он так бы и
поступил.
Парк пожал плечами.
- А как тебе идея насчет королевства со мной на пару? - спросил
Эдсель, расплывшись в улыбке. - Я думаю, мы это дело провернем. Найдем
себе приличную страну, будет уйма девочек, развлечений. Ты как насчет
этого?
- Я за, - ответил Парк, - считай меня в своей команде.
Эдсель похлопал его по плечу, и они пошли дальше вдоль рядов с
оружием.
- С этим все довольно ясно, - продолжал Парк, - варианты того, что мы
уже видели.
В углу комнаты они заметили дверь. На ней виднелась надпись на
марсианскоя языке.
- Что тут написано? - спросил Эдсель.
- Что-то насчет абсолютного оружия, - ответил Парк, разглядывая
тщательно выписанные буквы чужого языка, - предупреждают, чтобы не
входили.
Парк открыл дверь. Они хотели войти, но от неожиданности отпрянули
назад.
За дверью был зал, раза в три больше, чем комната с оружием, и вдоль
всех стен, заполняя его, стояли солдаты. Роскошно одетые, вооруженные до
зубов, солдаты стояли неподвижно, словно статуи. Они не проявляли никаких
признаков жизни.
У входа стоял стол, а на нем три предмета: шар размером с кулак, с
нанесенными на нем делениями, рядом - блестящий шлем, а за ним-небольшая
черная шкатулка с марсианскими буквами на крышке.
- Это что - усыпальница? - прошептал Эдсель, с благоговением глядя на
резко очерченные неземные лица марсианских воинов.
Парк, стоявший позади него, не ответил. Эдсель подошел к столу и взял
в руки шар. Осторожно повернул стрелку на одно деление.
- Как ты думаешь, что они должны делать? - спросил он Парка. - Ты
думаешь...
Они оба вздрогнули и попятились. По рядам солдат прокатилось
движение. Они качнулись и застыли в позе "смирно". Древние воины ожили.
Один из них, одетый в пурпурную с серебром форму, вышел вперед и
поклонился Эдселю.
- Господин, наши войска готовы.
Эдсель от изумления не мог найти слов.
- Как вам удалось остаться живыми столько лет? - спросил Парк. - Вы
марсиане?
- Мы слуги марсиан, - ответил воин.
Парк обратил внимание на то, что, когда солдат говорил, губы его не
шевелились. Марсиансикие солдаты были телепатами.
- Мы Синтеты, господин.
- Кому вы подчиняетесь?
- Активатору, господин. - Синтет говорил, обращаясь непосредственно к
Эдселю, глядя на прозрачный шар в его руках. - Мы не нуждаемся в пище или
сне, господин. Наше единственное желание - служить вам и сражаться.
Солдаты кивнули в знак одобрения.
- Веди нас в бой, господин...
- Можете не беспокоиться, - сказал Эдсель, придя, наконец, в себя. -
Я вам, ребята, покажу, что такое настоящий бой, будьте уверены.
Солдаты торжественно трижды прокричали приветствие. Эдсель
ухмыльнулся, оглянувшись на Парка.
- А что обозначают остальные деления на циферблате? - спросил Эдсель.
Но солдат молчал. Видимо, вопрос не был предусмотрен введенной в него
программой.
- Может быть, они активируют других Синтетов, - сказал Парк. -
Наверное, внизу есть еще залы с солдатами.
- И вы еще спрашиваете, поведу ли я вас в бой? Еще как поведу!
Солдаты еще раз торжественно прокричали приветствие.
- Усыпи их и давай продумаем план действий, - сказал Парк.
Эдсель, все еще ошеломленный, повернул стрелку назад. Солдаты
замерли, словно превратившись в статуи.
- Пойдем назад.
- Ты, пожалуй, прав.
- И захвати с собой все это, - сказал Парк, показывая на стол.
Эдсель взял блестящий шлем и черный ящик и вышел наружу вслед за
Парком. Солнце почти скрылось за горизонтом, и над красной пустыней
протянулись черные длинные тени. Было очень холодно, но они этого не
чувствовали.
- Ты слышал. Парк, что они говорили? Слышал? Они сказали, что я их
вождь! С такими солдатами...
Эдсель засмеялся. С такими солдатами, с таким оружием его ничто не
сможет остановить. Да, уж он выберет себе королевство. Самые красивые
девочки в мире, ну и повеселится же он...
- Я генерал! - крикнул Эдсель и надел шлем на голову.
- Как, идет мне. Парк? Похож я...
Он замолчал. Ему послышалось, будто кто-то что-то шепчет, бормочет.
Что это?
- ... проклятый дурак. Тоже придумал королевство! Такая власть - это
для гениального человека, человека, который способен переделать историю.
Для меня!
- Кто это говорит? Ты, Парк? А? - Эдсель внезапно понял, что с
помощью шлема он мог слышать чужие мысли, но у него уже не осталось
времени осознать, какое это было бы оружие для правителя мира.
Парк аккуратно прострелил ему голову. Все это время пистолет был у
него в руке.
"Что за идиот! - подумал про себя Парк, надевая шлем. - Королевство!
Тут вся власть в мире, а он мечтает о каком-то вшивом королевстве". Он
обернулся и посмотрел на пещеру.
"С такими солдатами, силовым полем и всем оружием я завоюю весь мир".
Он думал об этом спокойно, зная, что так оно и будет.
Он собрался было назад, чтобы активировать Синтетов, но остановился и
поднял маленькую черную шкатулку, выпавшую из рук Эдселя.
На ее крышке стремительным марсианским письмом было выгравировано:
"Абсолютное оружие".
"Что бы это могло означать?" - подумал Парк. Он позволил Эдселю
прожить ровно столько, чтобы испытать оружие. Нет смысла рисковать лишний
раз. Жаль, что он не успел испытать и этого.
Впрочем, и не нужно. У него и так хватает всякого оружия. Но вот это,
последнее, может облегчить задачу, сделать ее гораздо более безопасной.
Что бы там ни было, это ему, несомненно, поможет.
- Ну, - сказал он самому себе, - давай-ка посмотрим, что считают
абсолютным оружием сами марсиане, - и открыл шкатулку.
Из нее пошел легкий пар. Парк отбросил шкатулку подальше, опасаясь,
что там ядовитый газ.
Пар прошел струей вверх и в стороны, затем начал сгущаться. Облако
ширилось, росло и принимало какую-то определенную форму.
Через несколько секунд оно приняло законченный вид и застыло,
возвышаясь над шкатулкой. Облако поблескивало металлическим отсветом в
угасающем свете дня, и Парк увидел, что это огромный рот под двумя
немигающими глазами.
- Хо-хо! - сказал рот. - Протоплазма! - Он потянулся к телу Эдселя.
Парк поднял дезинтегратор и тщательно прицелился.
- Спокойная протоплазма, - сказало чудовище, пожирая тело Эдселя, -
мне нравится спокойная протоплазма, - и чудовище заглотало тело Эдселя
целиком.
Парк выстрелил. Взрыв вырыл десятифутовую воронку в почве. Из нее
выплыл гигантский рот.
- Долго же я ждал! - сказал рот.
Нервы у Парка сжались в тугой комок. Он с трудом подавил в себе
надвигающийся панический ужас. Сдерживая себя, он не спеша включил силовое
поле, и голубой шар окутал его.
Парк схватил пистолет, из которого Эдсель убил Факсона, и
почувствовал, как удобно легла в его руку прикладистая рукоятка. Чудовище
приближалось. Парк нажал на кнопку, и из дула вырвался прямой луч...
Оно продолжало приближаться.
- Сгинь, исчезни! - завизжал Парк. Нервы у него начали рваться.
Оно приближалось с широкой ухмылкой.
- Мне нравится спокойная протоплазма, - сказало Оно, и гигантский рот
сомкнулся над Парком, - но мне нравится и активная протоплазма.
Оно глотнуло и затем выплыло сквозь другую стенку поля, оглядываясь
по сторонам в поисках миллионов единиц протоплазмы, как бывало
давным-давно.

Дэнни Плакта. Оживили...

Грэхем Кракен лежал на смертном одре. Сквозь туман, застилавший глаза, он обшаривал взглядом ставший вдруг необычайно высоким потолок и вслушивался в слова утешения.
- Все шансы на вашей стороне,- говорил врач.
Кровать, казалось, напряглась под Кракеном. Дружины матраца стали вдруг жесткими.
- Придет день... - Голос врача доносился до него словно приглушенный металлический звон.- Придет день, когда медицинская наука настолько уйдет вперед, что вас смогут оживить. Тем временем ваше замороженное тело будет в целости сохранено.- Металлический звон становился все глуше.- Придет день, когда наука восстановит ваше тело, и вы будете жить снова.
Грэхем Кракен умер легко, и труп его был заморожен.

Кракену пригрезилось, будто находится он в Майами-Бич, и глаза его открылись. В полутьме комнаты, в которой очнулся
Грэхем Кракен, он, поморгав немного, разглядел посетителя, сидевшего подле его кровати. - Доброе утро,- сказал незнакомец.
Кракен отметил про себя, что посетитель был лысым, пожилым джентльменом с приятным лицом.
- Доброе утро,-дружески отвечал Кракен. - У вас в ушах красивые серьги.
- Благодарю вас,- сказал посетитель. - Это антенны.
- Что?
- Это антенны транзисторных приемников, встроенных в мочки моих ушей.
- Неужто?
- Стерео.
- Великолепно, - сказал Кракен. - Как вы их выключаете?
- Не выключаю совсем, - отозвался посетитель. - Говорите чуточку громче, пожалуйста.
- Виноват, - сказал Кракен. - Не знал.
- Чудесная сегодня погода.
- По правде сказать, я не успел заметить. Кстати, что-нибудь сделано в этом направлении?
- Ну, кое-чего добились на короткое время, - сказал пожилой джентльмен. - Но пришлось отказаться.
- Вероятно, много противоречивых желаний?
- Боюсь, что так.
- Жаль.
Кракен бросил взгляд на окно, завешанное тяжелой шторой. В этот самый момент стекло за шторой разлетелось вдребезги.
- Что это? - спросил Кракен. - Беспорядки?
- Нет,- ответил посетитель. - Сверхзвуковой транспорт.
Запасной лист стекла автоматически вдвинулся на место разбитого.
- Догадываюсь, что у вас множество таких новинок.
- Все как бы само собой происходит.
- Между прочим, - полюбопытствовал Грэхем Кракен, - который теперь год?
- Две тысячи восемьдесят восьмой, -ответил посетитель.
- Да, - заметил Кракен, - бежит времечко.
- Год от года почти ничем не отличается, - пожаловался незнакомец.
- Как насчет денег? - поинтересовался Кракен. - Мое имущество сохранилось?
- Боюсь, что нет, - сказал посетитель. - Мне пришлось заплатить за Ваше оживление.
- Очень любезно с вашей стороны, - поблагодарил Кракен.
Он заметил, что сквозь штору пробились солнечные блики. Кракен приподнялся на локте. От этого движения у него закружилась голова.
- Постарайтесь, пожалуйста, не двигаться, - сказал посетитель. - Вам необходимо набраться сил перед пересадкой сердца.
- Как? - Кракен откинулся на подушки. - Разве с моим сердцем что-нибудь не в порядке?
Посетитель неторопливо поднялся.
- С вашим все в порядке, - ответил он, - а вот мое что-то пошаливает.

Комментариев нет: